Требовала дочь от родителей, хотя уже давно жила в люксовых условиях.
***
Стены скромного загородного дома пахли ароматом горячего чая с мелиссой и пирога с яблоками. Этот аромат смешивался со свежестью морозного январского утра.
Марья Михайловна, кутаясь в старенький пуховый платок, дрожащей рукой повернула скрипучий засов и открыла дверь.
На пороге стояла их дочь Марина — в модном пальто, с сумкой из дорогой кожи, с макияжем, тщательно нанесённым даже в этот ранний час. Мать невольно отметила, как резко контрастирует вызывающий макияж дочери со скромной и житейской обстановкой родного дома.
— Доченька, ну что ты опять "мыло мочало, начинай сначала", — устало проговорила Марья Михайловна, ещё не успев толком разглядеть требовательное лицо Марины. — Мы же уже разговаривали с тобой по этому поводу!
Начало рассказа тут:
Она знала: очередной визит дочери означает одно — новый раунд спора о недвижимости.
И действительно, не прошло и минуты, как Марина, даже не сняв обувь, начала громко и отчётливо излагать свои претензии, чеканя каждое слово так, как умела только она.
Этот Маринкин тон невозможно было спутать ни с чьим другим. С самого детства она говорила так — требовательно, с нотками неумолимой уверенности в своей правоте. Ещё в детском саду она заявляла: «Это моё!», хватая чужую игрушку, а в школе с тем же выражением лица требовала вернуть ей «её» место у окна, хотя оно никогда ей не принадлежало. Для неё весь мир делился на две категории: «моё» и «не моё», и граница между ними была не просто чёткой — она была неприступной крепостной стеной.
— Ну видишь, дочь, какая ситуация, — голос Марьи Михайловны дрожал, словно вода в ведре, которое она только что принесла из колодца. Она говорила медленно, подбирая слова, будто шла по тонкому льду. — Пашка, брат твой, женился рано… Сразу детки пошли.
Она замолчала, глядя куда‑то в угол, где паутина ловила последние лучи осеннего солнца. В её глазах читалась не только усталость, но и тихая гордость:
— Детки… Уж сколько сейчас у меня внучат, дай Бог памяти, внучата мои…
— Четвёртого‑то Ольга к весне ждёт или пятого?! — перебила её Марина, не скрывая раздражения.
Марья Михайловна подняла глаза к потолку, как это недавно делал Павел, и начала мысленно пересчитывать внуков, загибая пальцы:
— Лиза, Максим, Артём… Да, четвёртого ждут. А пятого пока не планировали, но кто знает…
Но Марине было плевать на эти подсчёты, на заботы матери, на трудности брата. В её сознании существовала только одна истина: ей «не додали» то, что по праву должно принадлежать ей. Она резко ударила ладонью по столу, так что жестяная кружка подпрыгнула, опрокинулась, и чай растёкся по вязаной салфетке, оставляя тёмное пятно.
— Это моя квартира! — её голос звенел, как треснувший колокольчик, резкий и надрывный. — Я в городе углы снимаю, а вы тут…
Она обвела комнату взглядом, полным презрения. Взгляд задержался на паутине в углу, на пятне от чая на скатерти, на потёртом кресле, где сидел отец. Всё это для неё было не родным домом, а символом несправедливости — доказательством того, что её обделили.
— И этот бабкин дом деревенский тоже мой! — выкрикнула она, повышая голос до крика.
Отец, Петрович, всё это время молча сидевший у окна, медленно поднялся. Он был похож на высохший подсолнух — худой, с морщинистым лицом, с глазами, в которых давно угасла былая бодрость. Не говоря ни слова, он подошёл к комоду, достал свёрток, перевязанный аптечной резинкой, и положил его на стол перед дочерью.
Тысячные купюры пахли нафталином и безысходностью — запахом старых вещей, годами хранившихся в сундуке. Этот запах был сродни запаху времени, которое уходило безвозвратно.
— Всё, что смогли, дочка, — прошептал он, кладя деньги рядом с её кружкой. Его жилистые пальцы, привыкшие к тяжёлой работе, слегка дрожали. — Мы понимаем с матерью, что несправедливо обошлись с тобой, отдав Павлу нашу с матерью квартиру.
Он сделал паузу, словно собираясь с силами, а потом добавил:
— Вот, дочка, возьми мою пенсию в качестве компенсации, в этот раз с прибавкой. А мы и на материну проживём, не пропадём!
Марина фыркнула, резко схватила свёрток и швырнула его в сумку. Движение было настолько резким, что со стола упала ложка — серебряная, та самая, из её детства, на которой была выгравирована надпись «Марина». Ложка звякнула о пол, но ни мать, ни отец не шевельнулись, чтобы поднять её.
— Хочешь, дочка, живи с нами! — вдруг оживился Петрович, пытаясь ухватиться за последнюю надежду. — Ну а что?! Тут не совсем же дыра. Продуктовый есть, хозяйственный тоже, даже пункты выдачи открыли. Надо, мы с матерью и интернет проведём!
Его голос звучал искренне, с той наивной верой, что ещё можно что‑то исправить, что дочь вдруг переменится, поймёт, что дом — это не только стены и крыша, но и люди, которые любят её.
— «Хозяйственный»… Ах‑ха‑ха! "Интернет"?! Ах‑ха‑ха, — Марина расхохоталась, но смех её был лишён радости. — Топить тут эту халупу дровами и ходить в баню по пятницам? Вот развлекуха‑то!
— Ну а что же, и баню истопим! — не сдавался Петрович. — Я баньку поправил этим летом, проконопатил! Всё как новое!
Он не договорил — дочь перебила его, резко вставая. Тень от её шляпы закрыла лицо, сделав его ещё более холодным и отстранённым.
— Ладно, пора мне, — бросила она. — На электричку в город опоздаю.
— Постой! — Марья Михайловна заковыляла к сеням, волоча за собой сумку, из которой торчали банки с соленьями. — Возьми хоть картошечку… Своя, без химии!
Марина обернулась на пороге. Ветер играл полами её городского пальто — такого же чёрного, как земля в огороде после дождя. Её лицо оставалось бесстрастным.
— Не надо, — произнесла она, и слова застыли в воздухе, словно иней. — Я картошку не ем.
Когда она ушла, Марья Михайловна долго стояла на пороге, прижимая к груди банку с малиновым вареньем. Того самого, что Марина обожала в детстве. На крышке ещё виднелись царапины от ножа — следы попыток открыть эту банку в прошлый раз. Но и тогда дочь не осталась, чтобы выпить чаю с родными.
Петрович медленно поднял упавшую ложку, вытер её рукавом и сунул обратно в жестяную коробку.
В доме снова стало тихо. Только печной дым продолжал струиться из трубы, унося с собой невысказанные слова, обиды и надежду, которая, несмотря ни на что, ещё жила в сердцах родителей.
Родители уже 5 лет назад приняли решение покинуть город - и переселиться в родительский домик в пригороде, решив оставить городскую трешку детям. Павел тогда уже был женат, они родили первенца с молодой женой, Марина училась. Родители решили, что дети уже взрослые - и отдали им то, что им было необходимо - отдельную квартиру.
Но Марина уже тогда обозлилась на отца и мать и принципиально не стала жить в этой трешке вместе с семьей брата.
****
Маринка не сочла нужным рассказать родителям, что уже целый год живёт с молодым человеком. Эта часть её жизни оставалась тщательно скрытой от семьи — словно отдельный, яркий мир, резко контрастирующий с унылой реальностью родительского дома.
Её избранником стал Дмитрий. В нём словно воплотилась мечта о беззаботной жизни. С первых дней знакомства он производил впечатление человека, для которого материальные трудности — нечто далёкое и почти нереальное. У него была собственная квартира в самом центре города. Просторные светлые комнаты с панорамными окнами открывали вид на оживлённые улицы и мерцающие вечером огни. Это место разительно отличалось от скромного бабушкиного дома, где жили её родители.
Высокооплачиваемая работа Дмитрия позволяла не считать копейки и ни в чём себе не отказывать. Происхождение из состоятельной семьи гарантировало стабильность и открывало двери в круг влиятельных людей. Для Марины, привыкшей к постоянной борьбе за «своё», это казалось чем‑то фантастическим.
С момента начала их совместной жизни с Димой Марина словно попала в другую реальность. Больше не нужно было высчитывать, хватит ли денег до зарплаты, экономить на мелочах или терпеть неудобный график в забегаловке у парка. Она с лёгкостью приняла решение уволиться из ресторанчика, где прежде работала администратором. Тот мир — с вечно недовольными посетителями, запахами жареного масла и бесконечной беготнёй между столиками — теперь казался ей чем‑то далёким и почти нереальным.
Каждое утро начиналось не с будильника и спешки, а с неспешного завтрака на просторной кухне. Дмитрий предпочитал готовить сам — его увлечение молекулярной кухней превращало обычные приёмы пищи в маленькие гастрономические открытия. Марина же наслаждалась этим комфортом, позволяя себе долгие ванны, шопинг без оглядки на цену и поездки в спа‑салоны.
В их квартире всегда царил порядок. Чистые поверхности не хранили следов быта, одежда — только брендовая — аккуратно размещалась в гардеробной, нигде не было ни следа пыли или беспорядка, которые так раздражали Марину в родительском доме. Дмитрий не ограничивал её в тратах. Если Марина хотела новое платье, оно появлялось уже на следующий день. Если ей вдруг приходила мысль о поездке на выходные в другой город, билеты бронировались мгновенно. Это была жизнь, где желания почти мгновенно превращались в реальность.
При этом Марина тщательно оберегала эту часть своей жизни от родителей. Ведь тогда она не увидит родительской пенсии! Поэтому она предпочитала молчать. В разговорах с матерью отделывалась общими фразами: «Да нормально всё», «Нашла подработку», «Живу пока у подруги». Любые попытки расспросить подробнее она ловко обходила, переводя тему.
Странно, но даже в этой комфортной, сытой жизни Марина не чувствовала полного удовлетворения. Где‑то глубоко внутри тлело раздражение. Ей казалось, что Дмитрий недостаточно восхищается ею. Подарки, даже самые дорогие, не приносили той радости, на которую она рассчитывала. Она всё ещё мысленно возвращалась к «несправедливости» с квартирой, хотя уже давно ни в чём не нуждалась. Возможно, дело было в том, что материальное благополучие не заполняло пустоту, оставшуюся от разорванных связей с семьёй. Или в том, что Марина просто не умела радоваться тому, что имела.
На людях Марина выглядела счастливой и уверенной. Она носила дорогие вещи с небрежной грацией, посещала светские мероприятия, куда её приглашал Дмитрий, научилась поддерживать беседы о вине, искусстве и путешествиях. Но за этой маской скрывалось странное чувство — будто всё это не до конца её. Будто она играет роль богатой дамы, но в глубине души остаётся той самой девочкой, которая кричала «моё!» и не могла смириться с тем, что у кого‑то есть что‑то, чего нет у неё.
И потому она продолжала требовать у родителей то, что, по её мнению, принадлежало ей по праву. Потому что в её сознании роскошь, в которой она жила, так и не стала её настоящей жизнью — лишь временным убежищем, которое не могло заглушить старую обиду.
Продолжение уже на канале. Ссылка ниже ⬇️
