Сестра ворвалась в квартиру к брату и поставила ему ультиматум, но не ожидала такого ответа.
***
С самого детства Марина выделялась среди сверстников удивительной, почти маниакальной тягой к обладанию. Её первое осознанное слово, к изумлению родителей, оказалось вовсе не «мама» и не «папа», а твёрдое, звонкое «моё!». Уже тогда стало ясно: это не случайная оговорка, а зародыш будущей жизненной философии.
В четыре года Марина превратилась в миниатюрного, но крайне решительного собственника. Её детская комната постепенно превращалась в своеобразный склад трофеев, где соседствовали не только её собственные игрушки, но и вещи брата Павла, которые девочка с упорством завоёвывала. Стоило Паше оставить на видном месте любимую машинку или конструктор — через минуту они уже исчезали в недрах Марининого «тайника» под кроватью или в старом сундучке, который она гордо именовала «моей сокровищницей».
Однажды произошёл показательный эпизод. Паша, вернувшись из садика, не обнаружил свою новенькую гоночную машинку — ту самую, которую папа подарил ему на день рождения. Мама, вздохнув, отправилась на поиски и обнаружила пропажу в Марининой комнате. Девочка сидела на полу, окружённая «добычей», и с довольным видом расставляла игрушки в определённом порядке.
— Марина, отдай Паше его машинку! — мягко, но настойчиво попросила мама, пытаясь достучаться до дочери.
— Нет! Всё моё! И кукла моя, и машинка! — закричала Марина, прижимая игрушку к груди и пятясь к стене. Её глаза горели таким непримиримым огнём, что стало ясно — уговоры бесполезны.
Мама попыталась объяснить, что у каждой игрушки есть хозяин, что нужно делиться и уважать чужую собственность. Но для Марины эти слова звучали как непонятная иностранная речь. В её маленькой, но уже чётко структурированной вселенной существовало только два вида вещей: «мои» и «пока не мои». И она была готова сражаться за право перевести любой предмет из второй категории в первую.
Со временем её собственнические наклонности не только не ослабевали, но, напротив, обретали новые, более изощрённые формы. В детском саду Марина быстро научилась определять, какие игрушки ей особенно нравятся, и разрабатывала целые стратегии их «приобретения». То она предлагала обмен, заведомо невыгодный для собеседника, то «забывала» вернуть взятую на время куклу, то устраивала истерику, если кто‑то пытался забрать у неё понравившуюся вещь. Воспитатели лишь разводили руками: «С Мариной невозможно договориться — она считает всё вокруг своим».
Дома ситуация усугублялась. Павел, будучи старше на два года, уже понимал концепцию личной собственности Марины, но противостоять напору сестры не мог. Марина методично расширяла свои владения: то «переселяла» в свою комнату папин фонарик, который он оставил на тумбочке, то объявляла своей мамину заколку, случайно забытую на столе. Когда родители пытались вмешаться, она закатывала глаза и с непоколебимой уверенностью заявляла:
«Это же в нашем доме! Значит, общее. А если общее — значит, моё!»
Усугублялось это тем, что родители, особенно мама, ей потакала, а Павлу всегда выдавались одни и те же фразы: "Ну ты же старше, тем более мальчик - ты должен уступать Марине".
Шли годы. Марина росла, менялась её внешность, расширялся словарный запас, но внутренний стержень оставался неизменным. В школе она ревностно охраняла свои учебники, тетради и даже линейку, на которой выцарапала своё имя, чтобы никто не смог её присвоить. Если одноклассник случайно брал её ручку, Марина мгновенно реагировала: «Это моя ручка! Отдай сейчас же!» Её пенал всегда был застёгнут на все молнии, а учебники аккуратно обернуты в специальную плёнку — «чтобы никто не испортил».
Во дворе она стала известна как девочка, которая «держит оборону» качелей: «Я первая пришла — значит, они мои! Пока я не наиграюсь, никому не дам!» Подруги быстро усвоили правило: если Марина что‑то назвала своим, лучше не претендовать. Иначе последуют долгие споры, обиды и даже слёзы — но только не добровольная передача предмета.
К подростковому возрасту её собственничество приобрело более сложные очертания. Она уже не просто отбирала игрушки, а выстраивала целую систему обоснования своих притязаний. Например, если Павел получал подарок, Марина тут же заявляла: «А мне почему не подарили такое же? Это несправедливо!» Если родители выделяли брату деньги на карманные расходы, она требовала равного распределения: «Мы же семья! Всё должно быть поровну, а значит, и мне столько же!»
Когда Марина окончила школу, её собственнические замашки вышли на новый уровень. Теперь речь шла не о детских игрушках, а о серьёзных вещах: жилье, деньгах, имуществе.
Так, из маленькой девочки, кричавшей «моё!» над куклой и машинкой, выросла молодая женщина, чья жизнь по‑прежнему строилась вокруг неутолимой жажды обладания. И когда Павел спокойно жил в родительской квартире, Марина не видела в этом его право на семейное счастье — она видела лишь «несправедливое распределение» того, что, по её убеждению, должно было принадлежать ей по праву рождения.
***
Марина ворвалась в квартиру брата так стремительно, что дверь с грохотом ударилась о стену, а висящая рядом фотография в рамке задрожала и чуть накренилась.
Павел, стоявший посреди прихожей с бутербродом в одной руке и с годовалым сыном в другой, вздрогнул и, выронив бутерброд, инстинктивно прижал сына к груди. Его лицо выражало крайнюю степень измождения — словно он не просто проснулся утром, а пережил три подряд стихийных бедствия.
В квартире царил привычный для многодетной семьи хаос. Из детской доносился звон рассыпанных кубиков и громкий смех. На кухне булькало что‑то на плите, периодически издавая тревожные шипящие звуки. По коридору, петляя между разбросанных игрушек, носился трёхлетний малыш, вопя во всё горло. В гостиной на диване дремала шестилетняя девочка с открытым учебником на коленях.
Павел, пытаясь удержать на руках бойкого годовалого сына, который уже тянулся к висящей на крючке сумке, пробормотал:
— Марин, ты бы хоть предупредила… У нас тут… немного не до гостей.
Но Марина, не обращая внимания на обстановку, решительно прошла в гостиную, отодвинув ногой пару разбросанных машинок. Её взгляд скользил по обстановке с явным неодобрением: по вытертому ковру, по детским рисункам, прилепленным к холодильнику, по стопке неразобранных вещей на кресле.
— Паша, я тут подумала! А ведь ты — мой должник, — начала она с порога, скрестив руки на груди. — Ты же живёшь в материной трёшке, а мне‑то шиш с маслом — в съёмной хатке обитаю!
Павел наконец‑то усадил малыша на пол, где тот немедленно принялся исследовать плинтус, и устало посмотрел на сестру.
— Маринка, ты серьёзно сейчас?
— Абсолютно! — её голос звенел от уверенности. — Я тут рыночную цену посчитала: квартира твоя стоит около 10 лямов, значит, с тебя 5! — Она растянула губы в слащавой улыбке, явно гордясь своей справедливостью.
Павел медленно моргнул, будто пытаясь осознать услышанное. Затем поднял одну бровь — это было его фирменное выражение, означающее смесь недоумения и раздражения.
— Или освобождай жилплощадь, братишка! — Марина сделала паузу, явно ожидая, что брат сейчас начнёт оправдываться или торговаться. — Считаю это ультиматумом!
Павел вздохнул, вытер ладонью пот со лба и наконец‑то ответил:
— Не, ну денег у меня сейчас нет, и в ближайшем будущем не предвидится. Этот же у нас уже четвёртый, а Ольга, похоже, опять беременна! Так что не могу я с тобой расплатиться, сестрёнка!
— А вот жить! Это всегда пожалуйста, — продолжил он с ироничной улыбкой на свою сестренку
— Ну а какая разница, будешь седьмой или восьмой? Подожди, я сейчас посчитаю! — Павел поднял глаза к потолку и начал загибать пальцы: — Я, Ольга, Лиза, Максим, Артём, наш младенец… — он кивнул на ползающего сына. — Ну да, я же говорю, пока будешь седьмой, а как Ольга родит, придётся потесниться — будешь восьмой!
Он сделал паузу, будто обдумывая новую мысль, а затем с наигранным радушием продолжил:
— Так что давай, вези свои чемоданы, чувствуй себя как дома! Заодно с детьми поможешь, а лучше Ольге по хозяйству! Тут с таким количеством нахлебников ещё одной бабы в квартире точно не хватает, а на домработницу у меня денег нет! — и расхохотался во всё горло, явно наслаждаясь абсурдностью ситуации.
Марина побагровела от злости. Её пальцы сжались в кулаки, а голос зазвучал резко и пронзительно:
— Э нет, братишка, я хочу жить в нормальных комфортных условиях, а не быть тут вашей прислугой!
— Ну раз «нет», значит нет! — Павел резко оборвал её, став серьёзным. — Давай тогда, покедова! Мне ещё с мелким мороки сегодня…
Не дожидаясь ответа, он подошёл к двери, распахнул её и жестом указал на выход. Марина, бросив на него испепеляющий взгляд, резко развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. От удара с полки на стене упала маленькая статуэтка и разбилась.
Павел закрыл глаза, сделал глубокий вдох и пробормотал:
— Ну вот, теперь ещё и статуэтку мамину разбила…
В этот момент из кухни донёсся запах подгоревшего завтрака, а из детской — громкий плач. Павел вздохнул и отправился разбираться с очередным кризисом, мысленно благодаря судьбу за то, что хотя бы сестра ушла.
Продолжение скоро на канале. Тут будет ссылка. Сагу про Лену я также буду выкладывать по серии в день или по мере написания. Там очень интересный сюжет вырисовывается.
Кто желает поддержать канал материально, всегда это можно сделать донатом, нажав на кнопочку внизу статьи справа с названием "Поддержать". ⬇️
Продолжение тут:
