Звонок раздался в пять утра, прорезав липкую ткань короткого, тревожного сна. Максим не открывал глаз, рука нащупала на тумбочке холодный пластик. Голос в трубке был сухим и острым, как щепка.
— Макс. Деньги будут сегодня?
Максим сел на кровати, сердце глухо заколотилось о ребра. В окне, за грязным стеклом, маячил унылый свет фонаря, окрашивая комнату в сизые, предрассветные тона.
— Кирилл, привет… Ты где? В городе?
— Неважно, где я. Важно, что у меня сегодня последний срок. Ты же помнишь? Или твоя голова занята только твоими гениальными проектами? — голос брата был ровным, без эмоций, и от этого становилось еще страшнее.
— Помню. Я… Я всё решаю. К обеду будет точно.
— К двенадцати. На карту. Не позвонишь — позвоню я. Но уже не тебе.
Щелчок в трубке отозвался в виске короткой, острой болью. Максим опустил ноги на холодный пол. Квартира, которую он снимал, пахла старым линолеумом, пылью и безнадежностью. Тридцать семь лет, диплом архитектора, папка с нереализованными проектами в углу и долг брату в семьсот тысяч рублей. Долг, который висел на нем уже два года, как гиря на щиколотке, не давая сдвинуться с места.
Он прошел на кухню, включил свет. Желтый свет люминесцентной лампы выявил все трещины на кафеле, все пятна на столешнице. Он налил воды, но пить не стал. Просто держал стакан, чувствуя, как холод проникает в пальцы. «К двенадцати». У него было семь часов, чтобы найти деньги, которых у него не было.
Внутренний конфликт грыз его изнутри, привычный и ненавистный. С одной стороны — леденящий страх. Страх перед Кириллом, который из старшего брата, когда-то носившего его на плечах, превратился в холодного, расчетливого сборщика долгов. Не буквально, нет. Кирилл был успешным риелтором, у него был свой бизнес, дорогая машина, квартира в центре. Он не кричал, не угрожал физически. Его оружием были тишина, взгляд поверх головы, ледяные, точные формулировки и это неумолимое давление «обстоятельств». «У меня тоже обязательства, Макс. Ипотека на ту самую квартиру, где мама сейчас живет. Кредит на расширение агентства. Ты же не хочешь, чтобы мама в ее возрасте волновалась?»
С другой стороны — жгучее, недетское чувство несправедливости. Да, он занял. Огромную сумму. На свой стартап — студию экологического дизайна. Но разве Кирилл не предлагал? «Бери, развивайся. Ты же талантливый. Проценты? Какие проценты между братьями? Вернешь, когда сможешь». А потом случился кризис, первый заказчик сгорел, второй исчез с предоплатой. Максим остался с долгами перед поставщиками и этим злосчастным кредитом брату. И Кирилл начал давить. Сначала мягко, потом все жестче. И всегда — напоминая о маме, о семейных обязательствах, о том, кто кому и сколько помогал. «Я тебя в институт на своей машине возил, когда свои права получил. Я за тебя в школе дрался. Я тебя, сопляка, всегда прикрывал. А теперь ты не можешь элементарно договоренности соблюсти?»
Максим чувствовал себя в капкане. Его желание, его мечта — доказать всем, а в первую очередь брату, что он чего-то стоит, что его идеи имеют ценность, — обернулась унизительной зависимостью. Он боялся Кирилла. Боялся его разочарования, его презрения, которое сквозило в каждом слове. И в то же время ненавидел его за это презрение, за превращение их братства в сделку.
Он посмотрел на часы. Пять сорок. Он знал, что нужно делать. Единственный человек, который мог ему помочь сейчас — дядя Сергей, младший брат их отца. Отец умер давно, и дядя Сергей, ветеран-афганец, владелец небольшой авторемонтной мастерской, всегда относился к племянникам с грубоватой теплотой. Он дал Максиму денег на первый месяц аренды этой конуры. «Возвращай, когда в шоколаде будешь», — бросил тогда. Максим не вернул.
Поездка в промзону, где располагалась мастерская «Сервис-С», заняла час. В салоне древней иномарки пахло бензином и тоской. Максим чувствовал неловкость. Идти к тому, кто уже помогал, с новой просьбой, когда старый долг висел несмываемым пятном. Но выбора не было.
Мастерская только открывалась. Дядя Сергей, могучий, с седым ежиком волос, в промасленном комбинезоне, возился с подвеской какого-то внедорожника. Увидев Максима, он вылез из-под машины, вытер руки тряпкой.
— Ну, выглядишь ты, племянник, как после танцев на минном поле. Что случилось?
Максим выпалил всё, глядя куда-то в район засаленного ворота дядиного комбинезона. Про долг Кириллу, про ультиматум, про то, что нужно сегодня, сейчас.
Дядя Сергей слушал молча, его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо. Когда Максим замолчал, он тяжело вздохнул.
— Семьсот тысяч. Кругленько. У меня таких, чтобы просто так вынуть, нет, Макс. Ты и сам понимаешь. Но… — он помолчал, глядя на своего племянника. — Я могу дать в долг двести. Остальные… Нужно просить у брата отсрочки. Договариваться.
— Он не станет договариваться! — вырвалось у Максима. — Для него это вопрос принципа. Контроль. Он хочет, чтобы я… чтобы я сломался.
— Может, он хочет, чтобы ты повзрослел? — грубо спросил дядя. — Кирилл парень жесткий, да. Но он не монстр. Он твой брат. Вы с ним как кошка с собакой с детства, но кровь-то родная.
— Он считает каждую копейку, которую на меня потратил! — взорвался Максим. — Каждую конфету в детстве! Для него это инвестиция, которая не окупилась!
Дядя Сергей покачал головой и пошел в закуток, служивший офисом. Вернулся с пачкой денег.
— Держи. Двести. Это не подарок. Возвращай. А с братом… поговори. Как мужчина с мужчиной. Не как перепуганный щенок.
Максим, сжимая в кармане пачку купюр, чувствовал жгучую смесь благодарности и стыда. Двести. Нужно еще пятьсот. Идея пришла отчаянная и подлая. У него была одна ценная вещь — золотые часы отца. Их они с Кириллом должны были унаследовать поровну, но после смерти отца мама отдала их Максиму, младшему, «на память». Кирилл тогда промолчал, но Максим видел в его глазах укол обиды. Часы лежали в шкатулке и стоили как раз около пятисот тысяч. Продать их без согласия брата было низостью. Но это был выход.
Он поехал в ломбард в центре города. Процедура заняла меньше часа. Молчаливый оценщик, взвешивание, холодный блеск металла под яркой лампой. На руки Максим получил четыреста восемьдесят тысяч. Вместе с деньгами дяди — шестьсот восемьдесят. Почти вся сумма.
Он перевел Кириллу деньги в одиннадцать пятьдесят, за десять минут до дедлайна. И тут же пришел ответный смс-сигнал о получении. Ни слова благодарности. Ничего.
Через минуту зазвонил телефон. Кирилл.
— Пришли шестьсот восемьдесят. Где остальные двадцать?
Максим сжал телефон так, что кости пальцев побелели.
— Кирилл, ну будь человеком! Я всё собрал, я… Часы отца продал.
На другом конце провода повисла такая тишина, что Максиму показалось, он слышит, как стучит его собственная кровь в ушах.
— Ты… что? — голос Кирилла потерял всю свою ледяную твердость, в нем появилось что-то хрупкое, почти недоуменное.
— Часы. Я продал их в ломбард. На Арбате. У меня не было выхода!
— Без обсуждения? Без разговора со мной? — тихий голос брата звучал теперь как шипение раскаленного металла, опущенного в воду. — Это была не только твоя вещь, Максим. Это была память об отце. Наша общая память.
— А деньги, которые ты мне дал, разве не общие? Разве не семейные? — закричал Максим, выплескивая наружу всё, что копилось годами. — Ты мне их всучил, чтобы потом вечно держать на крючке! Чтобы я вечно чувствовал себя должником! Младшим, неудачником! Ты этого и хотел!
— Я хотел помочь тебе! — рявкнул в трубку Кирилл, и в его голосе впервые зазвучали неподдельные эмоции — ярость и боль. — А ты взял и сбежал в свои мечты о дизайне, не выполнил все договоренности! Я тебе не отец, Максим! Я твой брат! И у меня своя жизнь, свои долги! Ипотека на мамину квартиру — это не сказки! Я тяну ее один, потому что ты не в состоянии даже за себя отвечать! А ты еще и часы… Отцовские часы…
Кирилл замолчал, переведя дух. Максим слышал его тяжелое дыхание.
— Знаешь, что самое смешное? — голос брата снова стал тихим и страшным. — Я не взял бы с тебя эти двадцать тысяч. Я ждал, что ты позвонишь. Что скажешь: «Кирилл, я собрал почти всё, давай обсудим остаток». Я ждал хоть какого-то признака, что ты можешь вести диалог. Что ты взрослый. А ты… ты просто продал наше прошлое. Как хлам.
Щелчок. На этот раз более окончательный, чем все предыдущие.
Максим стоял посреди своей убогой кухни, и мир вокруг поплыл. Он видел трещины на кафеле, пятно от чая на столе, пыль на подоконнике, но всё это казалось бутафорией. Реальностью был ледяной ком в груди и осознание чудовищной ошибки. Он хотел вырваться из долговой зависимости, а перерубил что-то гораздо более важное. Не экономические узы, а последние нити, связывающие его с братом. Он действовал из страха и обиды, а Кирилл… Кирилл, оказывается, ждал от него не денег, а чего-то совсем иного. Признания. Ответственности. Равенства.
Его телефон завибрировал. СМС от дяди Сергея: «Переговорил?» Максим не ответил. Он сел на стул, уставившись в стену. Он продал часы, чтобы откупиться от брата, но чувствовал себя в десять раз более должным, чем раньше. Двадцать тысяч рублей превратились в пропасть, которую он сам же и вырыл между ними.
Вечером он не выдержал и поехал к матери. В ту самую квартиру, ипотеку за которую платил Кирилл. Мама, встревоженная его видом, засуетилась, стала наливать чай. В уютной, пахнущей пирогами кухне, его тошнота от самого себя только усилилась.
— С Кириллом поссорился? — спросила мама прямо, глядя на него поверх очков.
— Он тебе звонил?
— Нет. Но у вас с детства одно и то же лицо, когда вы в ссоре. Что случилось?
И он, не в силах сдерживать всю тяжесть на душе, выложил всё. Про долг, про ультиматум, про часы. Мама слушала, не перебивая, ее лицо становилось все печальнее.
— Ох, мальчики мои… — она вздохнула, поставив чашку. — Кирилл… он всегда чувствовал себя ответственным. За тебя, за меня, за всех. После папы он… он просто не умеет по-другому. А ты… ты всегда убегал от этой ответственности в свои чертежи и мечты. И он тебе за это завидовал. Страшно завидовал.
— Мне? Завидовал? — Максим не поверил своим ушам.
— Конечно. Ты был свободным. А он — в клетке своих обязательств. Эти деньги… он не просто так тебе их дал. Он хотел быть частью твоего успеха. Хоть так. А когда успеха не случилось… он воспринял это как личную обиду. Как будто ты обманул его доверие не только в деньгах.
— Почему ты никогда об этом не говорила? — прошептал Максим.
— Потому что вы должны были сами разобраться. Вы же взрослые мужчины. — Мама помолчала. — Часы… это больно. Это была ваша последняя общая ниточка от папы.
— Что мне делать? — спросил он, и в своем голосе услышал того самого перепуганного щенка, о котором говорил дядя Сергей.
— Начать с малого. Верни двадцать тысяч. Не переводом. Лично. Посмотри ему в глаза.
На следующий день Максим взял последние деньги из своего скудного запаса, добавил к ним то, что осталось от денег дяди Сергея после оплаты счетов, и собрал двадцать пять тысяч. Он поехал в офис Кирилла, нервно теребя в кармане конверт.
Секретарша проводила его в кабинет. Кирилл сидел за огромным столом, уткнувшись в бумаги. Он выглядел уставшим. Увидев Максима, не удивился, лишь откинулся в кресле, сложив руки на груди. Его взгляд был пустым, отстраненным.
— Я принес, — глухо сказал Максим, кладя конверт на край стола. — Двадцать пять. Процент за опоздание.
Кирилл даже не взглянул на конверт.
— Забрал часы из ломбарда. Они лежат у меня в сейфе.
Максим вздрогнул, как от удара.
— Зачем?
— Потому что это единственная вещь отца, которая у нас осталась, — Кирилл произнес это просто, без пафоса. — Я не позволю ей сгинуть в закладе из-за нашей… глупости.
В кабинете повисло молчание. Максим смотрел на брата и видел не строгого кредитора, а такого же измотанного, запутавшегося человека. Человека, который взял на себя слишком много и теперь не знает, как с этим грузом справляться.
— Я не хотел продавать их, — сорвалось у Максима. — Я… испугался. Ты всегда был сильнее. И строже. И я подумал, что для тебя важен только факт, только цифры в приложении банка.
— Для меня всегда важнее были цифры в твоих глазах, когда ты в детстве что-то мастерил, — неожиданно сказал Кирилл, отвернувшись к окну. — Я завидовал этому огню. У меня его никогда не было. У меня был план, график, обязательства. А у тебя — мечта. И я, дурак, думал, что если вложу в твою мечту деньги, то стану ее частью. Глупо.
Максим стоял, не в силах вымолвить слово. Стена между ними дала трещину, и сквозь нее пробивалось что-то давно забытое — понимание, что по ту сторону не враг, а союзник, который просто выбрал другую форму брони.
— Я не забрал твой долг, Макс, — тихо сказал Кирилл, поворачиваясь к нему. — Деньги ты вернул. Долг по деньгам закрыт. Но есть другой долг. Перед папой. И… передо мной. Не денежный.
— Какой? — хрипло спросил Максим.
— Доверие. — Кирилл встал, подошел к сейфу, достал оттуда знакомую бархатную шкатулку. Положил ее на стол между ними. — Часы здесь. Они пополам. Но это не главное. Хочешь начать новый проект? Свой дизайн? Давай сделаем это по-честному. Не «я дам тебе деньги, а ты вернешь когда-нибудь». А как партнеры. Я — инвестор. Ты — исполнитель. С четким бизнес-планом, сроками, отчетностью. Без скидок на родство. И без упреков в прошлом. По-взрослому. Если, конечно, у тебя хватит на это смелости.
Он смотрел на Максима не свысока, а прямо, на равных. Это был вызов. Не унизительный ультиматум, а предложение руки. Руки, которую нужно было заслужить не слепым послушанием, а трудом и ответственностью.
Максим посмотрел на шкатулку, на конверт с деньгами, на строгое лицо брата. Страх никуда не делся. Но к нему добавилось что-то новое — острый, холодный вызов самому себе. Сможет ли он? Выдержит ли он партнерство с тем, кого боялся и на кого обижался?
Он сделал шаг вперед, к столу. Не взял шкатулку. Вместо этого он медленно, будто священнодействуя, разорвал конверт с деньгами. Банкноты веером упали на полированную столешницу.
— Это не проценты, — сказал Максим, и его голос впервые за долгое время звучал твердо. — Это первоначальный взнос. В наше партнерство. Завтра к десяти я принесу тебе бизнес-план. Будут цифры. И будет работа.
Он повернулся и пошел к выходу, не дожидаясь ответа. Он чувствовал на своей спине взгляд брата — тяжелый, оценивающий, но уже без льда. Дверь за ним закрылась не со щелчком, а с глухим, основательным стуком.
На улице шел мелкий, колючий дождь. Максим зажег сигарету, руки дрожали. Он не отдал долг. Он его только что взял. Новый, страшный. Долг не перед братом-кредитором, а перед братом-партнером. И перед самим собой. Впервые за много лет он чувствовал не тяжесть гири на ноге, а твердую, незнакомую почву под ногами. Он сделал первый шаг. Самый трудный. Осталось сделать все остальные.
Рекомендую к прочтению:
Благодарю за прочтение и добрые комментарии!