— Ты будешь выступать на сцене, - сказала Машутке барыня. – Иди, тебе скажут, что нужно делать. Запоминай всё, что тебе скажут. Ясно?
— Я запомню, барыня, - поклонилась девочка.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWKIDqReTmfDORrq
Вымытую и переодетую в красивое платьице Машутку отвели в огромный зал, где была устроена деревянная сцена с кулисами из красного бархата. Помимо неё там находились ещё несколько детей — сыновья и дочери дворовых. Все они с любопытством разглядывали новенькую.
К Машутке подошла худая, энергичная женщина лет тридцати, гувернантка, и стала быстро, чётко объяснять ей, что она должна делать: выйти в определённый момент, станцевать простой круговой танец с другими детьми и спеть две короткие песенки.
Машутка поначалу слушала гувернантку рассеянно, девочка не могла насмотреться на платье, которое было на ней надето.
— Ты будешь меня слушать или нет? – прикрикнула на неё гувернантка.
— Даже барыня на меня не кричала, - ответила Машутка.
— Ах ты, дрянная девчонка. Ну, ничего, пожалуюсь я на тебя барыне, она быстро на тебя управу найдёт А ну, слушай меня! – женщина сорвалась на крик.
Машутка испугалась, присмирела и стала внимательно слушать текст песни. Слова были простые, про зиму и Рождество. Машутка, умная и смышлёная, запоминала всё с первого раза, повторяя за женщиной. Голосок её звучал уверенно и чисто. После нескольких общих репетиций, уже под аккомпанемент рояля, состоялось само выступление перед собравшимися в зале господами.
В финальной сцене дети все вместе спели весёлую колядку, а в самом конце Машутка, выдвинувшись вперёд, как и велели, спела одну, тихую, лирическую песенку-колыбельную. Девочка, забыв про страх и смущение, старалась изо всех сил: она пела не просто слова, а вкладывала в них всю свою детскую искренность. И её старание не прошло даром. Именно выступление маленькой крестьянской девочки было отмечено самыми громкими аплодисментами и одобрительными возгласами гостей. После сценки её подозвали, одарили целой пригоршней сладостей и даже несколькими звонкими монетками, которые Екатерина Андреевна велела ей спрятать и отдать матери.
Машутке, несмотря на мытарства в бане, очень понравилось и репетировать, и тем более играть на сцене под восхищёнными взглядами. Щедрые подарки от гостей ей, конечно, тоже пришлись по душе. Девочка мечтала, чтобы её и дальше приглашали в барский дом.
А тем временем в их избе Арина сходила с ума от беспокойства. Шутка ли — дочку забрали ещё утром, уже сумерки сгустились, ужин почти готов, а Машутки всё нет и нет. Жутко переживал и Ваня, он даже поднялся с печи, чтобы пойти за сестрой, но, сделав с десяток шагов, был вынужден вернуться назад из-за жуткого приступа кашля.
— Только бы её не забрали у нас. Не хочу, не хочу, чтобы она жила в барском доме, - хрипел Ваня.
— Успокойся, сынок, успокойся, — пыталась утешить его мать, сама вся дрожа. — Вернётся скоро наша Машутка, барыня обещала к ужину вернуть… — Арина старалась говорить спокойно, но голос её срывался на шёпот. На самом деле ей хотелось делать то же самое, что и сыну — бежать в барский дом и просить, чтобы Машутку отдали.
К ужину Машутка не появилась дома, её задержали в барском доме, чтобы она выступила на бис перед гостями. Потом девочку накормили ужином. Ужинала она вместе с дворовыми, еда была самой простой, но сытной, дома такая еда была редкостью.
А в избе тем временем царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь треском лучины и тяжёлым дыханием Вани.
— Пойду я к ним, — наконец, глухо проговорила Арина, отодвигая миску с недоеденным ужином. – Даже кусок в горло не лезет.
— Куда пойдёшь, мам? — испуганно вскинула на неё глаза Ваня.
— В барский дом пойду! Где наша Машутка? У них! Вот к ним и пойду. Упаду на колени и буду молить, чтобы вернули мою доченьку.
— Да ты что, мам? Как можно-то? Не гневи господ, они ведь наказать тебя могут.
— Не боюсь я наказания, Ваня. Я за Машутку боюсь. Это моя вина, я разрешила пойти ей со мной в барский дом – так барыня её и увидела.
— Мам, лучше я пойду, - решительно сказал Ваня. – Если пойду, не торопясь, с передышками, то дойду. Я не боюсь, пусть делают со мной, что хотят. Пусть хоть до смерти будут сечь – не боюсь, только бы Машутку отдали. А мне… мне всё равно помирать скоро.
— Ох, Ваня, не говори так, - мать закрыла лицо руками. – Не зови ты её, смерть эту, раньше времени.
— А её хоть зови – хоть не зови, она всё равно придёт, коли ей нужно, - ответил Ваня, задумчиво глядя в темноту оконца. Потом, собравшись с силами, он вновь поднялся с печи.
— Не ходи никуда, Ваня, — заголосила было Арина, но вдруг остановилась и тихо, как бы сама себе ужасаясь, сказала: — А может… Ванечка… а может, в барском доме всё ей будет лучше, чем у нас? Сытно хотя бы, одета-обута будет. Может, лучшая судьба её там ждёт? Может, лучше пусть дворовой будет, чем крестьянкой?
— Это как же Машутке у чужих, посторонних людей может быть лучше, чем здесь, в родном доме? – возразил Ваня. – Здесь она – человек, а там она будет всего лишь барской вещью! Нет, Машутка должна остаться с нами!
Именно в этот момент, как по заказу, на пороге появилась Машутка, которую привела обратно та же девчушка-слуга. Машутка сияла от радости, на щёчках играл румянец.
— Я гостинцы принесла и денежки! – заявила она с порога.
— Ох, доченька, - подхватила её на руки мать. – Да не нужно нам ничего – ни денег, ни угощений – только бы ты была с нами!
Медленно подошёл Ваня и перехватил сестру из рук матери.
— Как хорошо, что ты вернулась! – сказал он и зарылся лицом в её волосах.
Незнакомый, сладковато-цветочный запах лаванды и чего-то ещё, ударил ему в ноздри. Лицо его исказилось. Он молча поставил сестру на пол, отступил на шаг и отвернулся. Этот запах был для него словно границей, стеной. Он словно почуял, что Машутку уже тронула барская жизнь, и это было страшнее любой угрозы.
— Чужим от тебя пахнет, - сказал Ваня. – Не крестьянским.
Машутка стала с недовольством рассказывать, как её мыли и натирали мочалками в бане, а потом, захлёбываясь от восторга, рассказала, как выступала на сцене и как ей хлопали знатные гости.
С тех пор Екатерина Андреевна стала присылать за Машуткой раз в неделю. Иногда просто так, чтобы девочка спела что-нибудь для неё, иногда для репетиций новых маленьких спектаклей. Машутке по-прежнему нравилось в барском доме: там было интересно, там её хвалили за выступления, там было много нового, а роскошные интерьеры поражали её воображение.
Девочке нравилось учить новые песни, репетировать простые танцевальные па и даже декламировать коротенькие стихи. Гувернантка, видя её способности и усердие, перестала кричать и даже иногда хвалила её чистый голосок.
— Ты способная девочка, — как-то сказала она, поправляя складки на платьице Машутки перед выходом на сцену.
Однако с каждым визитом Машутки в усадьбу в родной избе крепли тишина и отчуждение. Ваня всё чаще отворачивался к стене, когда сестра, вернувшись, с восторгом делилась новостями. Он замечал каждую мелочь: как её руки стали белее от частого мытья с душистым мылом, как в её речи проскальзывали незнакомые, «барские» словечки, как она, сама того не замечая, вздыхала о скудной домашней еде после сытных обедов в людской.
— Опять от тебя чужим духом несёт, — бурчал он, кашляя в кулак.
— Это мыло лавандовое – так барыня говорит, — с гордостью в голосе отвечала Машутка. — Барыня сама с ним баню принимает. Оно издалека привезено.
— И что нам от этого мыла? — горько усмехался брат. — Нам бы хлеба досыта.
— В барском доме хлеб намного вкуснее, чем наш, - возразила девочка.
— Ещё бы! – вспыхнул Ваня. – У них муки – хоть отбавляй. Нашей муки! Из нашего зерна! А нам, после выплаты оброка, остаются жалкие крохи. И ты ещё смеешь нашим, крестьянским, хлебом брезговать!
Машутка замолчала, насупившись.
— Ваня прав, - сказала мать, а девочка расплакалась.
Однажды, когда Машутка, сияя, принесла новый подарок — бархатную ленточку для волос, Ваня не выдержал.
— Ишь, барской милостью украсилась, — сказал он тихо, но так, что каждое слово било как плетью. — Скоро и родную избу забудешь, и родную мать. Станешь для господ как собачка ручная: спой, попляши, получи конфетку.
Машутка встрепенулась от обиды.
— Я не собачка! Я на сцене выступаю! Мне господа аплодируют! А ты… ты только на печи лежишь да злишься!
Она выскочила на улицу, а Ваня, схватившись за грудь, закашлялся так, что Арина бросилась к нему с водой, приговаривая:
— Ох, что же это делается-то? Испортил совсем барский дом нашу Машутку.
— Вот-вот, - хрипел Ваня. – Зазналась Машка, не понимает, глупенькая, что она – вещь. Сегодня барыня ей восхищается, а завтра на её место возьмёт кого-нибудь другого. У нашей барыни сотни крепостных душ, есть из кого выбрать.
— Мы-то понимаем это с тобой, Ваня, - покачала головой Арина. – А Машутка маленькая ещё, её поманили – она побежала. Да и что мы можем сделать, коли барыня её к себе зовёт? Против барской воли ничего мы не можем поделать…
С той поры в душе Машутки поселился раздор. В барском доме её встречали интересными занятиями и сытными обедами. Там она чувствовала себя особенной, талантливой, почти что барышней. А в родной избе на неё смотрели чужими, обиженными глазами. Ваня замкнулся в себе окончательно, а мать вздыхала всё глубже и чаще.
Прошло время. Барыня Екатерина Андреевна, увлечённая подготовкой к пасхальным праздникам, решила устроить настоящий домашний спектакль с участием детей дворовых. Для Машутки она выбрала небольшую, но яркую роль — маленькой феи, которая появляется в волшебном саду. Сшили и новый костюм: лёгкое платье из голубого тюля с серебряными блёстками и тончайшие крылышки из проволоки и шёлка.
Репетиции теперь были почти каждый день. Машутка пропадала в усадьбе с утра до вечера. Гувернантка была ею довольна: девочка схватывала всё на лету, движения её становились грациознее, а голос — выразительнее. Иногда барыня сама заходила в зал, садилась в кресло и, улыбаясь, смотрела, как репетирует её маленькая «находка».
— Прелесть какая, — говорила она своей снохе. — Невоспитанная дикарка, а какая понятливая. Прямо алмаз, который стоит лишь немного отшлифовать.
Этот разговор Машутка случайно подслушала, прячась за тяжёлой портьерой, куда её загнал проказник-сын конюха. Слова «алмаз» и «находка» согрели её душу, но выражение «невоспитанная дикарка» укололо, как иголка. Значит, здесь, в этом прекрасном доме, она всё равно чужая? Грустная мысль мелькнула и тут же погасла, затопленная восторгом от нового платья и предвкушением выступления.
Вечером, вернувшись домой с котомкой, где лежали гостинцы — сахарные головки и пряники, — она застала необычную тишину. Матери не было, а Ваня лежал на печи, не шевелясь. Его лицо было бледнее обычного, дыхание — тихое и частое.
— Ваня? — осторожно позвала Машутка.
Он открыл глаза. Взгляд был мутным, далёким.
— Мамка к знахарке побежала, — прошептал он с трудом. — Мне стало хуже.
Машутка вдруг с ужасом осознала, что за последние дни почти не думала о брате и о его тяжёлой болезни, она была всецело поглощена репетициями в барском доме. Девочка суетливо развернула узелок.
— Смотри, братец, я тебе пряник принесла, медовый! И сахару…
— Не надо, — слабо махнул он рукой. — Не хочется. Иди, опять ты пахнешь чужим запахом.
Машутка замерла на месте. В избе привычно пахло дымом, варёной репой и хлебом. А от её платья, от волос действительно тянуло тонким, чужим ароматом барского дома — смесью лаванды, воска и чего-то сладкого. Она почувствовала острую, режущую стыдливость. Бросив узелок на стол, она выбежала в сени и разрыдалась.
Вернулась мать, но знахарку не привела – у той распухли ноги, и идти она не могла.
— Что ж это, Господи… — тихо простонала Арина, упав на колени у иконы. — Одна уходит от нас в барскую жизнь, другой… другой, видно, к ангелам собирается.
В ночь Ване стало совсем плохо. Арина, плача, причитала над сыном. Машутка металась по избе, не знала, куда себя деть. Она пыталась подать воды, поправить подушку, но всё было бесполезно. Ваня медленно и мучительно уходил, всё чаще и чаще проваливаясь в забытьё.
— Мам… — вдруг позвал Ваня, собрав последние силы. — Пусть Машка… пусть споёт. Как там поём, в барском доме.
Арина в растерянности взглянула на дочь. Та, замирая от непонятного волнения и страха, подошла к печи. Что петь? Весёлую колядку из спектакля? Лирическую песенку про волшебный сад? Ей казалось, что у постели умирающего брата нужно петь что-то другое.
И тогда, сама не зная почему, она тихо, срывающимся голосом, начала старую, давно забытую крестьянскую колыбельную, ту самую, что пела ей мать в раннем детстве. Девочка взяла в свою руку костлявую руку брата и сжала крепко-крепко. Голос её сначала дрожал, но потом окреп, зазвучал той самой пронзительной, недетской искренностью, которая когда-то покорила гостей.
Ваня слушал, не шевелясь. Потом уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.
— Вот… — еле слышно выдохнул он. — И всё-таки ты – наша… Крестьянка…
Он хотел ещё что-то сказать, но не договорил. Рука его разжалась. Машутка замолчала, поражённая тишиной, которая стала вдруг абсолютной и всепоглощающей.
На следующее утро в барский дом прибежала заплаканная Арина. Она упала в ноги экономке, умоляя доложить барыне, что дочь не может прийти — в доме горе, умер её брат.
Екатерина Андреевна в это время спускалась по лестнице. Она выслушала новость спокойно, без сочувствия.
— Ах, какая досада! — сказала она так, словно ей сообщили, что на кухне разбилась тарелка. — Но ничего не поделаешь: как раз сегодня генеральша с детьми к нам в гости приезжает, она хотела посмотреть репетицию. Роль феи ведь никто, кроме Маши, так хорошо не сыграет. – Всё, иди. А Мария пусть приходит.
Арина, кланяясь, вышла. В её ушах звенели слова «досада». Для барыни смерть Вани была досадной помехой в развлечении. А для неё это был конец целого мира. Восьмого ребёнка ей сегодня хоронить. Одна Машутка осталась…