Кладбище в октябре - место особенное. Не страшное, нет. Скорее задумчивое, как человек, который много пожил и много потерял. Вера приходила сюда каждый год в один и тот же день - двадцать третьего октября, в годовщину маминой смерти. Десять лет. Целая жизнь. Или всего лишь мгновение - это как посмотреть.
Она присела на корточки у невысокого памятника, провела ладонью по холодному граниту. Фотография матери смотрела на нее вечно молодыми глазами. Тридцать два года. Господи, ей самой скоро будет семнадцать, а мама на фотографии выглядит почти ровесницей.
- Привет, мам, - сказала Вера негромко. - Я опять пришла. У меня все нормально. Бабушка держится, хотя ты же ее знаешь. Гордая до невозможности. Врачам не верит, таблетки пить не хочет, говорит, что химия - это для слабаков. А я вот думаю, какое платье надеть на выпускной. Глупо, да? Тебе, наверное, смешно.
Она замолчала. Ветер шевелил пожухлую траву между оградками. Где-то каркала ворона - лениво, без энтузиазма, будто отрабатывала повинность.
Вера уже собиралась уходить, когда услышала шаги. Обернулась. К ней приближался кладбищенский сторож - Семеныч, как его все называли. Мужик неопределенного возраста, с лицом, похожим на печеное яблоко, и неожиданно добрыми глазами.
- Опять пришла, Верка? - он остановился в нескольких шагах. - Молодец. Не забываешь.
- Не забываю.
- Красивая у тебя мать была, - Семеныч вздохнул. - Я ведь ее помню. Она сюда приходила, к своей бабке. Давно это было, ты еще не родилась.
Вера кивнула. Она знала эту историю.
- Слышь, Вер, - Семеныч понизил голос, будто боялся, что мертвые услышат. - А отец-то твой, он тоже сюда приходил. Недавно совсем.
Вера замерла. Почувствовала, как внутри что-то оборвалось и упало - тяжело, гулко, как камень в колодец.
- Что вы сказали?
- Отец, говорю. Мужик такой, седой уже. Стоял вон там, у забора, смотрел. Я еще подумал - странный какой. Цветы принес, а к могиле не подошел. Постоял и ушел.
- Вы ошиблись, - Вера услышала свой голос будто со стороны. - Мой отец погиб еще до моего рождения.
Семеныч пожал плечами.
- А может, я и ошибся. Старый стал, глаза не те. Ты не бери в голову, Верка.
Но Вера уже взяла. Взяла и понесла домой эту странную, невозможную мысль о том, что все, во что она верила семнадцать лет, может оказаться неправдой.
***
В их квартире витал запах валерьянки и старых книг. Бабушка Зинаида Павловна, бывшая учительница литературы, не признавала никаких освежителей воздуха и считала, что настоящий дом должен пахнуть жизнью, а не химической клубникой.
Вера вошла тихо, но бабушка все равно услышала - у нее был абсолютный слух на внучкины шаги.
- Пришла? Чай будешь?
- Буду.
Зинаида Павловна сидела в своем любимом кресле у окна, укутанная в пуховый платок. После инсульта прошло уже полгода, но она так и не восстановилась полностью. Левая рука плохо слушалась, ходила она с трудом, опираясь на палку. Но глаза - глаза остались прежними: острыми, внимательными, все замечающими.
- Была на кладбище?
- Ага.
- Как там?
- Нормально. Листья почти все облетели.
Вера достала из шкафчика жестяную банку с листовым настоящим чаем, бабушка не признавала пакетиков. Поставила чайник на плиту.
И вдруг спросила, не оборачиваясь:
- Бабушка, а мой отец точно погиб?
Тишина за спиной стала ощутимой.
- Почему ты спрашиваешь? - голос Зинаиды Павловны изменился, стал напряженным.
- Семеныч сказал, что видел его на кладбище.
- Семеныч - старый дурак.
- Это не ответ, ба.
Вера повернулась. Бабушка сидела неподвижно, но лицо ее выглядело странным.
- Иди сюда, - сказала Зинаида Павловна. - Сядь рядом.
Вера подошла, опустилась на край старого дивана. Бабушка долго молчала, глядя в окно. Потом заговорила тихо, медленно, будто вытаскивала слова из глубокого колодца.
- Твой отец жив. он не погиб, я тебе соврала.
Вера схватилась за подлокотник дивана.
- Как соврала? Зачем?
- Чтобы защитить тебя.
- От чего защитить?!
- От правды.
Бабушка закрыла глаза. Ее лицо, обычно властное, строгое, вдруг сделалось беззащитным, почти детским.
- Твой отец сидел в тюрьме, Верочка. Семнадцать лет. Его обвинили в убийстве, он защищал твою мать, но никто ему не поверил. Никто, кроме нас.
***
И бабушка начала рассказывать историю.
Мама, ее мама Лена, совсем молоденькая тогда, двадцать с небольшим - работала медсестрой в городской больнице. Говорят, красавица была, хохотушка, из тех, знаете, в кого влюбляются с первого взгляда. Вот и влюбился в нее один - Игорь Ермаков.
Ох, семейка у него была. Папаша - главврач, мамаша в мединституте преподавала, младший брат Максим на хирурга учился. Ну, вы понимаете - белая кость, голубая кровь, небожители, одним словом.
Но Лена любила не его. Она любила Андрея Соколова - обычного парня, механика с автозавода. Без связей, без денег, без перспектив. Зато с честными глазами и руками, которые умели делать все: чинить машины, собирать мебель, строить будущее.
Игорь не смирился.
Он преследовал Лену, угрожал, однажды подкараулил у подъезда. Что случилось той ночью, знали только двое, но один из них умер. Игорь упал, ударился виском о бордюр. Андрей вызвал «скорую», давал показания, не пытался бежать. Он был уверен, что правда на его стороне.
Но правда - штука скользкая. Она принимает ту форму, которую ей придают.
Максим Ермаков, младший брат погибшего, дал показания. Он сказал, что видел все: как Андрей напал на Игоря без причины, как бил его, как тот пытался защититься. Свидетельница, случайная прохожая, исчезла.
Хороший адвокат Андрею был не по карману, а у Ермаковых деньги водились.
Семнадцать лет за непредумышленное убийство. Столько Андрей и отсидел - от звонка до звонка.
Лена ждала его первые два года. Потом заболела - рак нашли слишком поздно. Она угасла за несколько месяцев, успев только родить дочь и дать ей имя, которое было и молитвой, и заклинанием: Вера.
Зинаида Павловна осталась одна с младенцем на руках. Она могла бы рассказать внучке правду. Но посмотрела на это крошечное существо, которое доверчиво цеплялось за ее палец, и поняла: нет.
Пусть эта девочка вырастет гордой. Пусть верит, что ее отец был героем, пусть ей будет за что держаться.
И она сочинила сказку о летчике-испытателе, который погиб, спасая людей. Красивую сказку. Спасительную ложь.
***
На следующий день после признания бабушки школа встретила Веру привычным гулом голосов и запахом столовской еды, и ощущением отчужденности от всего этого. Она никогда не была своей среди одноклассников. Слишком гордая, слишком молчаливая, слишком бедная.
В тот день все пошло не так с самого утра. Карина Самойлова, признанная королева класса, дочка какого-то депутата, решила развлечься.
- Соколова, а это что на тебе? - она указала наманикюренным пальцем на Верин свитер. - Это же прошлый век! Моя бабушка такое носила. Или нет, стоп - моя бабушка такое в секонд-хенд сдавала!
Класс засмеялся. Вера промолчала, она давно научилась не реагировать - это была ее броня.
- А что молчишь-то? Язык проглотила? Или тебе мамочка не разрешает разговаривать с незнакомыми?
Смех стал громче. Кто-то выкрикнул:
- Да у нее же мамочка умерла, забыли?
- Ой, точно! - Карина округлила глаза в притворном сочувствии. - Бедняжка-сиротка. А папочка? Папочка небось сбежал, когда увидел, какая ты страшненькая?
Вера сжала зубы.
Она встала, подошла к Карине и треснула ее по лицу, молча, без предупреждения, наотмашь.
Дальше был крик, кровь из разбитой губы, истерика Карины, директор, завуч, звонок бабушке. Зинаида Павловна примчалась на такси, вошла в кабинет директора, опираясь на палку, бледная, с трясущейся рукой, но гордо поднятой головой.
- Моя внучка никогда не ударила бы первой, - с порога заявила она. - Значит, была веская причина. Какая - вы разберетесь сами. Я забираю ее домой.
И забрала. На улице ей стало плохо. Вера едва успела поймать ее - бабушка осела, как тряпичная кукла, глаза закатились.
- Скорую! - закричала Вера. - Кто-нибудь, вызовите скорую!
В больнице сказали: повторный микроинсульт. Состояние стабильное, но нужно наблюдение. Вера сидела у ее кровати всю ночь.
Под утро Зинаида Павловна очнулась, посмотрела на внучку мутным взглядом и прошептала:
- Прости меня, Верочка.
И снова потеряла сознание.
V
Жизнь не спрашивает, готов ли ты к переменам. Она просто меняется и все тут.
Бабушку выписали через две недели. Денег не было совсем. Пенсия - копейки, а лекарства стоили будь здоров. Вера устроилась официанткой в ночное кафе на окраине. После школы бежала домой, кормила бабушку, делала уроки - и в десять вечера шла на работу. Возвращалась в четыре утра, спала три часа и снова в школу.
Она похудела, под глазами залегли тени. На уроках клевала носом. Учителя смотрели на нее с жалостью, но помочь ничем не могли.
Однако школьная медсестра Нина Сергеевна не могла пройти мимо.
Она была таким человеком, при виде которого сразу хочется выложить все свои беды. Какая -то уютная, добродушная, с добрым лицом
- Соколова, зайди ко мне, - сказала она однажды после уроков.
Вера зашла. Нина Сергеевна молча указала на стул, налила чаю, положила на стол бутерброд с сыром.
- Ешь.
- Я не голодная.
- Я не спрашивала. Просто ешь.
Вера съела бутерброд, потом выпила чай, а потом неожиданно для себя, расплакалась.
Нина Сергеевна не утешала. Не говорила, что все будет хорошо. Просто сидела рядом, положив теплую руку на Верино плечо.
- Знаешь, девочка, - тихо сказала Нина Сергеевна, когда Вера наконец выплакалась, - я ведь твою маму знала. Да-да, лично знала, мы в одной больнице работали, представляешь? Городская, хирургическое отделение. И все, что тогда случилось, - она покачала головой, - все это у меня перед глазами до сих пор стоит.
Вера подняла заплаканные глаза.
- Вы знали про моего отца?
- Знала. И знала, что он невиновен. Игорь Ермаков был мерзавцем. Он преследовал Лену, угрожал ей. Твой отец защищал ее. То, что случилось, просто несчастный случай.
- Почему же вы молчали?
- А кто бы меня слушал? Я была никем. Санитаркой. А Ермаковы… - у них были деньги, связи..
Нина Сергеевна помолчала.
- Знаешь, у меня тоже была дочь. Она умерла в двадцать пять от передозировки. Я не смогла ее спасти. С тех пор я смотрю на чужих детей и думаю: кому из них нужна помощь? Кого еще можно спасти?
Она посмотрела Вере в глаза.
- Ты можешь приходить ко мне когда угодно. За едой, поговорить, или просто посидеть. Я не заменю тебе мать, но я могу быть рядом.
***
Октябрь догорал медленно. Вера возвращалась домой с работы, уставшая до невозможности, с гудящими ногами и звоном в ушах от музыки, которую крутили в кафе.
Она шла вдоль реки. В это время обычно здесь никого не было, только фонари качались на ветру, бросая на воду желтые блики.
Сначала Вера услышала крик. Потом увидела на мосту две фигуры. Мужчина и женщина. Он держал ее за руки, она вырывалась. Потом женщина перелетела через перила, то ли прыгнула, то ли ее толкнули, и исчезла в черной воде.
Вера не думала. Она бросилась бежать, на ходу скидывая куртку.
Вода обожгла холодом, сдавила грудь. Течение было сильным, но Вера плавала хорошо, бабушка когда-то водила ее в бассейн.
Она нашла девушку в десятке метров от моста - та билась в воде, захлебываясь, уходя под воду. Вера схватила ее за волосы, потом за воротник, потянула к берегу.
На берегу девушка кашляла, плакала, дрожала. Вера сидела рядом и обнимала ее.
- Как тебя зовут?
- А-алиса.
- Что случилось, Алиса? Тебя столкнули или ты сама?
Девушка разрыдалась. Сквозь слезы и всхлипы Вера разобрала историю - обычную, в общем-то, историю про богатую девочку, которая влюбилась не в того парня. Его звали Денис, он узнал, кто ее отец, и решил использовать. Требовал, чтобы она выкрала какие-то документы. Когда Алиса отказалась, пригрозив, что расскажет отцу, - столкнул с моста.
- Кто твой отец?
- Максим Ермаков. Главный хирург городской больницы.
Вера застыла. Ермаков. Неужели тот самый Ермаков, из - за которого посадили ее отца?
Вера на такси довезла Алису до дома. Особняк на окраине, высокий забор, камеры наблюдения. Дверь открыл высокий мужчина лет пятидесяти.
- Алиса?! Что случилось?
Он пристально смотрел на Веру, и на его лице читалось удивление.
- Вы, - сказал он хрипло через некоторое время. - Вы так похожи на мою знакомую.
- Да, - кивнула Веры, - я ее дочь, дочь Веры Соколовой.
Алиса переводила взгляд с отца на Веру и обратно, пытаясь понять, что происходит.
- Папа, она спасла мне жизнь, вытащила меня из реки.
- Заходите, - сказал он тихо. - Обе. Нам нужно поговорить.
***
Они сидели в гостиной - огромной, холодной, несмотря на работающий камин. Алису увела домработница - переодеть, напоить горячим чаем. Вера осталась один на один с человеком, который разрушил жизнь ее семьи.
Мужчина стоял спиной к Вере и молчал.
- Семнадцать лет. Мой отец сидел семнадцать лет за то, чего не делал. - Заговорила Вера.
- Я знаю.
- Моя мать умерла, не дождавшись его из тюрьмы.
- Я знаю.
- Я росла без родителей.
- Я знаю!
Ермаков обернулся. По его лицу текли слезы - некрасивые, старческие.
- Ты думаешь, я не наказан за те показания? Ты думаешь, я живу счастливой жизнью? Моя жена умерла, когда Алисе было пять - рак, как у твоей матери. Мой брат - тот, которого я защищал был мерзавцем, и я это знал. Но он был моим братом. Я не могу не помочь ему.
Он опустился в кресло.
- Я могу дать новые показания. Публично признать, что солгал. Твой отец уже на свободе, но его имя можно очистить. Если ты хочешь - я сделаю это.
- Зачем? - спросила она.
- Что - зачем?
- Зачем мне ваше признание? Что оно изменит? Отец уже свободен. Мама уже умерла. Я уже выросла. Вы хотите облегчить свою совесть? Это ваше дело. Но не мое.
Она встала.
- Позаботьтесь о дочери. Она хорошая. Ей не повезло с парнем, но это бывает. Пусть у нее все будет хорошо.
И ушла.
***
Алиса нашла ее на следующий день. Пришла к школе, дождалась окончания уроков. Выглядела она иначе - без макияжа, в простой куртке, с собранными в хвост волосами.
- Привет.
- Привет.
- Можно я с тобой пройдусь?
Вера пожала плечами. Они пошли молча мимо школьного двора, мимо магазина, мимо детской площадки.
- Папа рассказал мне все, - сказала наконец Алиса. - Про твоего отца. Про то, что он сделал.
- И что ты хочешь? Извиниться за него?
- Нет. Я хочу понять.
- Что понять?
- Как ты это делаешь. Как живешь, когда все вокруг рушится. Как находишь силы вставать по утрам.
Вера остановилась. Посмотрела на Алису, внимательно так посмотрела, будто впервые увидела. Ну да, богатенькая. Ну да, папина дочка, небось копейки в жизни не считала, не знает, каково это - выбирать между хлебом и проездным. А глаза-то, глаза! Господи, да в них же то самое - пустота, одиночество, которое не заткнешь ни шмотками, ни деньгами. Вера эту пустоту знала как свои пять пальцев.
- Да откуда ж я знаю? - Вера даже плечами пожала. - Честное слово, понятия не имею. Просто, ну, встаешь утром и делаешь шаг. Потом еще один. И еще. Не потому что хочется - какое там хочется! - а потому что надо. Вот и все.
- А если не получается?
- Тогда падаешь. Лежишь. Плачешь. А потом встаешь и идешь дальше. Потому что другого выхода нет.
Алиса улыбнулась… слабо, но искренне.
- Можно я буду иногда приходить? Просто так. Поговорить.
- Можно.
Они подружились.
***
Зима пришла рано - уже в ноябре выпал снег и больше не таял. Бабушке стало хуже. Врачи говорили об операции, но риски были огромными. «В ее возрасте, с ее анамнезом - пятьдесят на пятьдесят».
Зинаида Павловна лежала в больничной палате и смотрела в потолок. Вера сидела рядом, держала ее за руку.
- Верочка, - сказала бабушка тихо. - Мне нужно тебе кое-что сказать. На случай, если я не выберусь.
- Ты выберешься.
- Может быть. А может, нет. Послушай меня.
Она помолчала, собираясь с силами.
- Твой отец писал мне. Все это время, пока сидел. Письма до сих пор лежат в коробке, на антресолях. Потом, когда вышел - приезжал. Хотел тебя увидеть. Я не пустила.
- Но почему?
- Боялась я. Боялась, что ты захочешь с ним уйти. Боялась, что ты возненавидишь меня за ложь.
Слезы катились по ее морщинистым щекам.
- Я была неправа. Ты выросла сильной, Верочка. Сильнее, чем я думала. Ты заслуживаешь правды. Всей правды. И ты заслуживаешь отца.
- Где он сейчас?
- Здесь. В городе. Работает охранником в магазине через два квартала от нашего дома. Он хотел быть рядом с тобой. Хотя бы так.
Вера закрыла глаза. Через два квартала. Все это время ее отец был так близко и она не знала.
- Найди его, - прошептала бабушка. - Пожалуйста. Приведи сюда.
***
Она нашла его у выхода из больницы.
Мужчина стоял у крыльца, ссутулившись от холода. Седые волосы, глубокие морщины, потухшие глаза. На вид ему было лет шестьдесят, хотя Вера знала - всего сорок пять. Тюрьма старит.
Он смотрел на дверь, будто ждал кого-то. Или просто не решался войти.
- Вы - мой отец? - спросила Вера.
Он вздрогнул. Повернулся. Увидел ее - и что-то в его лице сломалось и тут же собралось заново.
- Да. Я - Андрей. Твой отец.
Вера подняла глаза. Отец стоял перед ней - немолодой, неидеальный, с грузом прошлого на плечах. Не летчик-герой из детской сказки. Просто человек. Ее человек.
Она шагнула вперед и обняла его. Впервые в жизни.