Часть 10. Глава 93
Берёзка уходит, и у меня потом ещё некоторое время крутятся мысли о том, что Светлана явно приходила просто пригласить меня в кино, а я, лопух недогадливый, зачем-то ей целую лекцию прочитал о своих предпочтениях. «Да, Володарский, – подумал, качая недовольно головой, – совсем разучился ты воспринимать женские знаки внимания».
Да, в общем, откуда бы мне уметь? После института и короткой практики здесь сразу отправился в Сирию, а там какие могут быть романы, если то жара, то холод, то бомбёжки, то взрывы или эпидемии? В тех условиях всё, на что я мог рассчитывать в плане личной жизни, это на непродолжительные отношения с одной коллегой, которая потом уехала работать в другое место, и мы перестали общаться. Потому как одно дело делить вместе работу и постель, находясь в условиях полевого госпиталя, и совсем другое – общаться за тысячи километров друг от друга. К тому же она при отъезде призналась, что замужем…
Ближе к обеду меня снова вызывают в смотровую. На койке с удручённым видом сидит мужчина. Читаю в сопроводительном листе: «Иван Иванович, 54 года, водитель междугородних пассажирских автобусных рейсов». Пока бегаю глазами по строчкам, он встаёт, делает пару шагов туда-сюда, держась за правый бок, затем снова садится, опять поднимается… Его лицо искажала гримаса, сменяющаяся короткими моментами облегчения.
– Боль… волнами, – сквозь стиснутые зубы объяснил он. – Отпускает на минуту и накатывает снова, ещё сильнее.
Прежде чем предпринимать что-либо, собираю анамнез. Выясняю, что жизнь у Ивана Ивановича разнообразием не блещет. Многочасовые рейсы, хроническое обезвоживание – «некогда бегать по туалетам, а в бутылочку, при пассажирах, сами понимаете», пренебрежительное отношение к себе. То недоел, то переел, плюс хронический недосып. Ночью боль скрутила его в машине, но он дотерпел до дома, отлежался до утра. Жена вызвала «Скорую» только когда «начало мутить, и боль пошла такая, что не вздохнуть, не охнуть».
Осмотр и УЗИ вынесли вердикт: камень, заблокировавший отток мочи. Расширенная лоханка почки, начинающийся воспалительный процесс. Мы сняли острейшую боль, начали инфузию. Лишь когда спазм отпустил, первым его вопросом был не о здоровье, не о диагнозе.
– Доктор, а я завтра смогу в рейс выйти?
Этот вопрос прозвучал как приговор его собственной жизни, которую он поставил на паузу ради работы. Пришлось объяснять жёстко и прямо:
– Иван Иванович, сейчас вопрос не в рейсе, а в том, сохраним ли вам почку. Вам нужна госпитализация.
Он молча кивнул, и в его глазах я увидел не страх, а усталую, горькую покорность. Очередной винтик в системе, который сломался, пытаясь крутиться без остановки. Случай не редкий, но от этого не менее показательный. Граница между «поболит и пройдёт» и необратимой потерей функции оказалась такой тонкой, что он пересёк её, даже не заметив.
Два пациента. Две катастрофы, развивавшиеся с разной скоростью, но приведшие к одной черте, за которой жизнь делится на «до» и «после». Один – из-за коварства микроба и собственного легкомыслия. Другой – из-за ежедневного, методичного пренебрежения собой, возведённого в привычку. И оба они, каждый по-своему, стали живым укором нашей всеобщей уверенности в «авось».
Когда рабочий день пошёл дальше, я на минуту задержался у окна. За стеклом кипел обычный город. Люди спешили по своим делам, не подозревая, насколько хрупок баланс, на котором держится их обыденность. Всего несколько часов, один неверный выбор, одна вовремя не принятая таблетка или, наоборот, одна проглоченная слишком легко – и ты уже на каталке, а твои родные кричат на медработников, требуя невозможного.
Работа здесь – это постоянное стояние на этой грани. Попытка успеть схватить человека за руку, когда он уже делает роковой шаг в пропасть. Иногда удаётся быстро вытащить его. Иногда – ценой невероятных усилий и потерь. А иногда ты только и успеваешь, что констатировать, как тонка была грань, и как стремительно она оказалась пересечена. И самый тяжёлый груз – это не усталость, а знание о том, как многое в нашей жизни зависит от вовремя заданного вопроса, сделанного обследования, преодолённого страха или гордыни. И о том, как часто эта точка невозврата остаётся невидимой до тех пор, пока не станет слишком поздно.
Я сделал последний глоток холодного кофе и вернулся к бумагам. День ещё не закончился.
Вечер выдался тяжёлым. После истории с водителем и его почкой, казалось, отделение пришло в норму. Заполнились истории болезней, разошлись по домам пациенты под наблюдением, в палатах воцарилась тихая возня перед отбоем. Я сидел в кабинете, пытаясь сосредоточиться на отчётах, но мысли возвращались к тому же: к грани. К той невидимой черте, которую сегодня едва не переступили двое. В сущности, вся медицина стоит на её страже. А что стоит на страже обычной жизни? Что не даёт шагнуть в пропасть от равнодушия, усталости и предательства?
Стук в дверь был резким, не признающим отказа. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошла она. Алина. На ней зимняя куртка с капюшоном, откинутым назад, на щеках – румянец от морозного ветра, но глаза холодные, как сталь. Она выглядела не как жена, зашедшая поговорить, а как противник, прибывший на поле боя.
– Борис, – начала она без предисловий, даже не присаживаясь на предложенный стул. – Я подала на развод. Документы уже в суде.
Я смотрел на неё, пытаясь прочитать на лице хоть каплю сожаления, колебания. Ничего. Только решимость и давно копившаяся злость.
– Понимаю, – наконец произнёс, и собственный голос показался мне глухим, чужим. – Но сейчас на смене и не могу это обсуждать.
– Я не обсуждать сюда пришла, – она отрезала. – А только тебе сообщить. И потребовать, чтобы ты завтра же собрал свои вещи и съехал из моей квартиры.
– Алина, будь разумна. У меня суточное дежурство. Я физически не могу сейчас сорваться и…
– Значит, я соберу всё сама, – перебила она, небрежно махнув рукой. – Сложу в коробки и отправлю к твоему отчиму. В его дом. Тебя это устроит?
В ею тоне сквозило такое презрительное пренебрежение, словно речь шла о выносе старого хлама. Мои вещи. Наши общие когда-то фотографии, книги, просто мелочи, из которых складывается совместный быт. Всё это теперь – хлам, подлежащий срочной эвакуации с чужой территории.
– Почему такая спешка? – спросил я, чувствуя, как из глубин поднимается волна возмущения, которую несколько месяцев, с того самого момента, когда узнал об измене жены, сдерживал работой, молчанием, попытками забыться. – Почему нельзя спокойно, по-человечески?
– По-человечески? – она фыркнула. – Ты хочешь поговорить по-человечески? Хорошо. Элле отец, который вечно торчит на своей работе, который забывает о днях рождения, который приходит и сразу спать ложится, – не нужен. Ей нужен нормальный отец в доме. А не тень в белом халате, которая только и может, что спасать чужих, забыв про своих.
Это ударило больнее всего. Больнее, чем факт измены. Использовать дочь, нашу Эллу, как последний, самый веский аргумент в этой битве… Это было низко. Грязно. По-настоящему больно.
– Ты мне изменяла, – сказал я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало, как приговор. – С моим сводным братом. С Леонидом. Целых два года. И теперь ты приходишь сюда и говоришь мне о том, что я – плохой отец и муж?
Ею лицо исказила гримаса. Не раскаяния, а злорадного торжества. Она ждала этого. Ждала, чтобы нанести ответный удар.
– А кто виноват? – выпалила она, делая шаг вперёд. – Я женщина, Борис! Молодая женщина! Мне нужно внимание, комплименты, цветы, чтобы мужчина, с которым я живу, каждый день давал понять, насколько я ему необходима! А что ты мне давал? Смены, усталость, молчание за завтраком и фразу «спокойной ночи, милая» перед сном! Ты вообще перестал меня замечать! Леонид заметил. Он не просто говорил красивые слова, а доказывал свой интерес. Букетами. Подарками. Временем, которое ты никогда не мог найти для меня!
Она говорила это с такой убеждённостью, словно оправдывала не предательство, а законное право на счастье. И в этом была её страшная правда. Я действительно уходил в работу с головой. Алина в самом деле слишком часто оставалась дома одна. То есть с Эллой, конечно… Но разве отсутствие внимания может оправдать предательство?!
– Так что нечего кивать на Леонида, – закончила она, уже берясь за ручку двери. – Сам виноват. Ты выбрал свою клинику и пациентов. Вот и живи с ними. А мы с Эллой найдём себе нормальную жизнь. Без твоего вечного геройства и постоянного отсутствия.
Она вышла, хлопнув дверью. Звонкий, финальный щелчок замка прозвучал громче любого крика. Я остался один в кабинете. Тишина после ухода жены была оглушительной. Гул в ушах вернулся, но теперь это был не звон напряжения, а пустая, ледяная тишь. Я смотрел на стопку неподписанных историй болезней, на мигающий экран компьютера, и всё это вдруг потеряло всякий смысл.
«Элле такой отец не нужен». Эти слова жгли изнутри, как кислота. Алина не просто уходила, а переписывала нашу общую историю, вычёркивая меня из роли отца, выставляя монстром, который променял семью на работу. Она отнимала у меня не только жену, но и право быть папой в глазах дочери.
Возмущение сменилось леденящей, тошнотворной пустотой. На столе лежал телефон. Можно было позвонить отчиму, предупредить. Можно было сорваться с дежурства, бросить всё и мчаться домой, пытаться что-то кричать, доказывать. Но какая разница? Битва была проиграна не сегодня, а два года назад, когда Алина решила разделить постель с другим мужчиной, а потом ездила к нему по выходным, находя там для себя радость и простое бабье счастье, которого не ощущала рядом со мной.
Здесь, в этих стенах, я умел ловить людей у последней черты. Умел бороться с сепсисом, с кровотечением, с шоком. Но свою собственную жизнь, брак, упустил из виду. И когда наконец оглянулся, черта была уже не просто пересечена. Она была стёрта. От неё не осталось и следа. Алина никогда не меняет своих решений. Уж если задумала развестись, то пойдёт до конца. Что ж, пусть так и будет. Всё равно не смогу простить ей предательства. Понял уже.
За дверью послышались шаги и голос дежурной медсестры:
– Борис Денисович, у пациента в десятой палате поднялась температура…
Я глубоко вдохнул, провёл ладонью по лицу, сметая накопившуюся усталость. Ответил, что сейчас иду. Потом нажал кнопку на телефоне.
– Дима? Это Володарский. У меня… семейная ситуация. Мне срочно нужно на пару часов. Ты можешь меня подменить? Да, я понимаю… Спасибо.
В голове уже созрел простой план: доехать до ближайшего супермаркета, попросить у них пустые коробки, потом быстро побросать свои вещи, пока Элла гостит у бабушки с дедушкой, а затем отвезти к отчиму и сложить всё в гараже до лучших времён, когда у меня появится время со всем разобраться.