Два миллиона триста тысяч рублей. Именно столько, по подсчётам Артёма, стоила его свобода. Он смотрел на эту цифру в Excel-таблице и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное и холодное — не злость даже, а решимость. Тридцать один год он был должен. Сегодня он перестанет.
***
Артём встретился с матерью на полпути между входом в подъезд и её припаркованным автомобилем. Она несла два пакета из дорогого магазина — он узнал логотип.
— Купила тебе фруктов, — бодро выпалила мать, словно не созванивались утром по поводу его работы, жилья и прочих вопросов, которые Артёму давно казались личными. — А ты, смотрю, какой-то бледный. Наверное, витаминов не хватает.
— Спасибо, мам.
Он взял пакеты и почувствовал знакомую тяжесть. Не от яблок с мандаринами — от понимания, что завтра снова позвонят. Спросят: съел фрукты? Или они пропадают в холодильнике? А почему холодильник громко работает, не пора ли вызвать мастера? И кстати, когда собираешься починить кран?
— Тебе Вика из риелторского агентства звонила? — продолжала мать, поднимаясь следом по лестнице. — Я ей твой номер дала. Там двушка на Северной освободилась.
— Мам, я же говорил: квартиру менять не собираюсь.
— Да понимаю, понимаю. Но там хороший вариант, сразу с ремонтом.
Артём промолчал. Спорить бесполезно.
Он живёт в собственной однокомнатной квартире семь лет. Тогда, семь лет назад, родители сказали: вот тебе первоначальный взнос, остальное оформим в кредит на твоё имя. Будешь мужчиной становиться. Двадцать четыре года — самое время.
Тогда это казалось подарком. Сейчас — словно он сам был взят в рассрочку.
Каждый месяц Артём исправно платит банку восемнадцать тысяч. А в голове крутится другая сумма: родители внесли почти миллион при том, что квартира тогда стоила два. Сейчас она стоила бы все четыре, но это неважно. Миллион — вот что важно.
Родители считают иначе. Они уверены, что вложились во всё: в частный садик, в школу с английским уклоном, в институт, в подержанную машину на двадцатилетие, в лечение зубов после армии. Если сложить — по их словам — набегает далеко за три миллиона.
Мать обожает уточнять детали. Она помнит, сколько стоил ортодонт, сколько — автошкола, сколько ушло на дипломную работу, когда Артём не сошёлся с научным руководителем и пришлось нанимать стороннего консультанта.
— Мы не жалеем, — всегда добавляет она. — Просто чтобы ты понимал масштаб нашей заботы.
Масштаб понятен. Особенно когда она приходит без предупреждения, открывает своим ключом дверь и начинает инспектировать, как он живёт. Бельё развешано на балконе? Посуда вымыта? В холодильнике что-то, кроме майонеза и колбасы, есть?
Когда Артём однажды намекнул, что, может, стоит ключи вернуть, отец жёстко обозначил позицию:
— Пока мы помогаем — ключи при нас. Выплатишь кредит, рассчитаешься за всё остальное — тогда и поговорим.
Дарина появилась в его жизни полгода назад. Работала в соседнем отделе, иногда они вместе обедали, потом стали ходить в кино. Через три месяца она впервые осталась у него ночевать.
Всё шло спокойно и понятно, пока мать не заявилась с очередной проверкой в субботу, в девять утра.
Артём услышал, как щёлкнул замок. Даже не постучала. Он вскочил с дивана-кровати, на котором они спали, накинул штаны, но мать уже стояла в прихожей.
— Доброе утро! — сказала она громко, словно в квартире никого, кроме неё, нет. — Принесла творог и йогурты, у них срок годности сегодня истекает.
Дарина поднялась, накинула его футболку. Вышла из-за ширмы, которой Артём отгородил спальную зону от остальной комнаты. Они с матерью замерли друг напротив друга.
Мать окинула её быстрым взглядом — от растрёпанных волос до босых ног — и улыбнулась. Улыбка вышла неприятной.
— Познакомишь?
— Мам, это Дарина, — выдавил Артём. — Дарина, это моя мама.
— Очень приятно. — Дарина протянула руку.
Мать её проигнорировала.
— Артём, ты хотя бы предупреждать мог, что у тебя гости, — проговорила она строже. — У меня же ключи. Я могла в неловкую ситуацию попасть.
— Мам, а ты могла позвонить.
— Зачем? Это же и моя квартира тоже.
Дарина резко обернулась. Взгляд у неё изменился — стал не обиженным, а каким-то отстранённым, словно она приняла решение. Молча вернулась за ширму, оделась и ушла через пять минут, коротко попрощавшись.
Артём стоял на кухне и смотрел на пакет с творогом. Мать рассказывала, что Виктория из агентства расстроилась, когда он не перезвонил, что у соседей снова ремонт, что отец собирается менять машину.
— Мам, уходи, — сказал он тихо.
— Что?
— Уходи, пожалуйста.
Она посмотрела на него так, будто он предложил ей прыгнуть с балкона.
— Ты чего?
— Просто уйди. Мне нужно побыть одному.
Она ушла. Без скандала, но с таким видом, словно он её смертельно оскорбил.
Вечером Дарина ответила на звонок не сразу.
— Прости за утро, — начал Артём.
— Твоя мать сказала, что квартира её тоже.
— Она имела в виду, что помогла с покупкой.
— Артём, мне тридцать один год. — Голос у Дарины был спокойный. Слишком спокойный. — Я не готова быть с мужчиной, к которому мама заходит без стука. Это не про меня.
— Я всё исправлю.
— Как?
Он не нашёлся что ответить.
В понедельник Артём сидел на работе и невидящим взглядом смотрел в таблицу с цифрами. Потом открыл новый файл и начал считать.
Первоначальный взнос за квартиру — девятьсот семьдесят тысяч. Машина, которую он продал через год, потому что не мог содержать, — сто пятьдесят. Лечение зубов — сто двадцать. Институт: родители говорили, что платили за общежитие и давали на еду примерно по десять тысяч в месяц, пять лет — значит, шестьсот тысяч. Автошкола — тридцать пять. Прочее по мелочи: одежда, подарки на дни рождения, техника.
Получилось два миллиона триста тысяч.
Он смотрел на эту сумму, и внутри поднималась злость. Чистая, холодная злость. Не на родителей — на себя. На то, что столько лет жил с ощущением, будто должен. Должен за то, что его родили, вырастили, выучили. Словно он — инвестиционный проект, в который вложились и теперь ждут дивидендов.
Артём открыл сайт банка. Посмотрел, сколько накоплено, прикинул, сколько можно взять в кредит. Позвонил, узнал условия. Процент высокий, но подъёмный. Если затянуть пояс — справится.
Вечером он набрал Дарину.
— Можно увидимся?
— Зачем?
— Мне нужен свидетель.
— Свидетель чего?
— Того, как я стану свободным.
В субботу Артём пригласил родителей к себе. Мать обрадовалась — решила, что он хочет официально познакомить их с Дариной. Отец ворчал, что суббота — его личное время, но всё-таки приехал.
Артём не накрыл стол. Не поставил чайник. Достал из шкафа папку с документами и положил перед ними.
— Садитесь.
— Чего это ты такой серьёзный? — мать попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
— Я посчитал, сколько вам должен.
— Что?
— Два миллиона триста тысяч рублей. Вот распечатка. Первоначальный взнос, машина, лечение, институт. Всё по тем чекам, которые вы сами когда-то показывали.
Отец наклонился к бумагам, пробежал глазами.
— Ты чего удумал?
— Я взял кредит. — Артём достал конверт, выложил на стол банковскую карту. — Здесь два миллиона триста тысяч. Переведу на ваш счёт сегодня.
Мать побледнела.
— Сынок, ты с ума сошёл?
— Наоборот. Я наконец начал соображать. Вы всё время напоминаете, сколько в меня вложили. Теперь я возвращаю. До копейки.
— Артём, это же не долг! — отец повысил голос. — Мы родители. Мы тебе помогали.
— Помогать — это когда не требуют назад. А у вас другая схема. Вы вложились — и теперь контролируете. Каждый мой шаг. Куда хожу, с кем сплю, что ем, как живу. У мамы ключи от моей квартиры, она заходит когда хочет. Вы подсовываете мне риелторов, решаете, когда мне машину менять, какую работу искать.
— Это забота, — мать заговорила тихо, почти жалобно. — Мы же переживаем за тебя.
— Переживать можно на расстоянии. А вы меня душите. И я устал.
— Мы последнее отдавали! — голос матери сорвался. — Себе отказывали, чтобы тебе дать!
— Я знаю. Поэтому и возвращаю. Всё. — Артём достал второй лист. — Я учёл инфляцию. Если пересчитать — ещё триста тысяч сверху. Переведу и их.
Отец встал. Лицо окаменело.
— Ты нас оскорбляешь.
— Нет. Я освобождаюсь. Вы сами называли это вложениями. Вот я их и возвращаю. Теперь мы квиты. Я вам ничего не должен.
— Неблагодарный, — прошипела мать. — Мы тебе жизнь отдали.
— Нет. Вы дали мне жизнь. А потом решили, что купили меня. Я возвращаю покупную цену.
Он произнёс это ровно, без злости — и от этого слова прозвучали ещё страшнее.
Родители ушли, хлопнув дверью. Мать плакала. Отец ругался. Но карту забрали.
Дарина сидела на кухне, пила воду и молчала.
— Как ты? — спросила она наконец.
— Странно. — Артём сел напротив, потёр лицо ладонями. — Как будто воздуха стало больше.
— А что дальше?
— Дальше я выплачиваю кредит. Пять лет, может, шесть — зависит от того, сколько удастся откладывать. Плюс ипотека ещё не закрыта. Но это мои кредиты. Я их взял сам и сам закрою. И никто больше не будет напоминать, что я должен.
Дарина покачала головой.
— Ты сумасшедший.
— Возможно.
— Но мне это нравится.
Прошло три месяца.
Артём больше не получал звонков с вопросами, почему не берёт трубку в рабочее время. Мать один раз попыталась приехать — он не открыл дверь. Она постояла под дверью, позвонила в звонок, ушла.
Отец написал сообщение: «Ты поступил жестоко».
Артём ответил: «Я поступил честно».
Больше сообщений не было.
Он перевёз Дарину к себе. Она привезла свои вещи, книги, растение в горшке, которое он вечно забывал поливать. Теперь они вдвоём забывали — и почему-то от этого растение не погибло.
Однажды вечером Артём сидел на диване, смотрел какой-то фильм и вдруг осознал: в квартире тихо. Не тревожно тихо — спокойно. Никто не ворвётся, не начнёт проверять холодильник, не станет задавать вопросы с подтекстом.
Это его дом. По-настоящему его.
Дарина вышла из душа, села рядом, прижалась плечом.
— О чём думаешь?
— О том, что свобода дорого стоит.
— Сколько ещё платить?
Артём прикинул в уме.
— Года четыре. Может, чуть меньше, если премию дадут.
— Потянем.
Он обнял её и впервые за долгое время почувствовал, что дышит полной грудью.
Прошло полгода. Позвонил отец.
— Артём, нам нужно встретиться.
— Зачем?
— Просто нужно.
Они встретились в кафе возле станции метро. Отец выглядел старше, чем полгода назад. Мать постарела ещё заметнее — появились тёмные круги под глазами, морщины стали глубже.
Артём сел напротив, заказал кофе. Ждал.
— Мы хотели сказать, — отец помолчал, подбирая слова, — что ты был прав.
— В чём?
— Мы действительно тебя контролировали. Слишком сильно. Мать потом много плакала. Говорила, что потеряла сына.
Артём промолчал. Ждал продолжения.
— Мы не хотим терять тебя совсем, — продолжил отец. — Понимаем, что перегнули. Но ты же наш единственный ребёнок. Мы не умели по-другому.
— Я не вещь, — сказал Артём негромко, но твёрдо. — И не проект. Я человек. Мне тридцать один год, и я имею право на собственную жизнь. На собственные ошибки. На собственный выбор.
— Имеешь, — кивнула мать. Голос у неё дрогнул. — Мы это поняли. Поздно, но поняли.
Они посидели ещё немного. Разговор был неловким, но без злости. Впервые за много лет — без скрытых упрёков и подтекста.
Когда прощались у выхода, мать вдруг полезла в сумку и достала связку ключей.
— Держи. Это твоё.
Артём взял ключи. Два знакомых ключа — от подъезда и от квартиры. Те самые.
И вдруг почувствовал, что внутри что-то окончательно отпустило. Словно всё это время он нёс невидимый груз — и наконец опустил его на землю.
— Спасибо, — сказал он.
Мать кивнула. В глазах у неё стояли слёзы, но она улыбалась.
Вечером он рассказал Дарине.
— Они вернули ключи.
— И что ты почувствовал?
Артём задумался, подбирая слова.
— Облегчение. И немного жалость. Они правда думали, что делают как лучше. Просто не понимали, что любовь — это не контроль.
— Может, теперь поймут.
— Может.
Он помолчал, глядя в окно на вечерний город.
— Знаешь, я раньше боялся банка больше, чем их, — признался он. — А теперь понимаю: банку я просто деньги плачу. А им платил собой. Своим временем, своими решениями, своим правом на ошибку.
— Теперь не платишь.
— Теперь нет.
Через три с половиной года Артём закрыл оба кредита. Последний — досрочно, на четыре месяца раньше срока.
Они с Дариной копили вместе. Отказывались от отпусков за границей, ездили на старой машине, экономили на мелочах. Она устроилась на вторую работу — удалённо, по вечерам. Он брал подработки.
Это было трудно. Иногда — очень трудно. Но это была их общая цель, и они шли к ней вместе.
В день, когда пришло уведомление о закрытии последнего кредита, Артём купил бутылку хорошего вина.
— За что пьём? — спросила Дарина, поднимая бокал.
— За то, что я никому ничего не должен.
Они чокнулись. Вино было терпким и немного горчило — как и положено вкусу свободы.
А на следующий день позвонила мать. Просто спросила, как дела. Без упрёков, без контроля, без намёков. Просто — как дела.
И Артём ответил честно:
— Всё хорошо, мам. Правда хорошо.
Он положил трубку и посмотрел на Дарину. Она улыбалась, держа в руках тот самый горшок с растением — оно разрослось и собиралось цвести.
— Вот теперь точно всё, — сказала она.
— Да, — согласился он. — Теперь точно всё.
За окном начинался обычный весенний день. Солнце било в стёкла, где-то внизу сигналили машины, на балконе соседей сушилось бельё.
Артём стоял посреди своей — по-настоящему своей — квартиры и думал о том, что свобода и правда стоит дорого. Два миллиона шестьсот тысяч рублей, три с половиной года жёсткой экономии, разрыв с родителями и медленное, болезненное примирение.
Но она того стоила.
Каждой копейки.