— В моём доме чужому ребёнку не место, — спокойно сказал Виктор, пригладив лацкан пиджака. — Либо я, либо он. Решай сама, Наташа.
Наталья стояла у плиты, ложкой мешала суп и будто не слышала. Андрей сидел в комнате за тонкой стенкой, затаив дыхание. Ему было восемь. Он понимал каждое слово.
«Чужой ребёнок» — это был он.
— Как ты можешь так говорить? — голос матери дрогнул. — Это мой сын…
— Был, — отрезал Виктор. — Малыш, конечно, хорошенький. Но я не собираюсь каждый день смотреть на напоминание о твоём первом браке. Я тебе что говорил, Наташа? Начать всё с чистого листа. Без хвостов. Ты меня услышала тогда?
Пауза. Андрей ждал, что мама скажет: «Убирайся». Что выгонит этого человека. Что подойдёт, прижмёт к себе и скажет: «Никто тебя никуда не отдаст».
На кухне было тихо. Только булькал суп.
Потом он услышал её голос. Тихий, чужой:
— А если… на время? В интернат. Пока мы… обустроимся. А потом я его заберу.
— На время, навсегда… какая разница, — пожал плечами Виктор. — Главное, чтобы этот вопрос был закрыт. Я женюсь на женщине, а не на детском доме.
«На время, — думал Андрей, глядя в потолок. — А это на сколько?»
В этот момент что‑то внутри него треснуло. Без звука, без истерики — как тонкий лёд, когда по нему ходят взрослые ботинки.
* * * * *
До Виктора жизнь у них была простой, но понятной.
Отец, Сергей, дальнобойщик: редкие приезд, запах дороги и солярки, смех, от которого у Андрея мурашки по спине — такой низкий, раскатистый. Мама, Наталья, хрупкая, красивая, в ситцевом платье — но словно не отсюда, из какого‑то другого, большого города. Часто стояла у окна и смотрела куда‑то вдаль.
— Тебе бы в Ленинград, — вздыхали соседки. — В театре бы работала, красавица.
Бабушка Зина жила через два двора. У неё частенько пахло пирогами. На подоконнике — банки с вареньем, на столе — вышитая в ручную скатерть.
— Ты вылитый Серёжка, — говорила она внуку. — Мой в молодости такой же был. Шебутной.
Потом в один августовский день Сергей не вернулся. Фура, трасса, «не справился с управлением». Похороны, отрицание происходящего, венки, чёрное платье Натальи, которое странно ей шло. Бабушкина рука, крепко держащая Андрееву.
После отца дом опустел. Наталья ходила, как тень. По вечерам садилась у окна, курила в форточку. И смотрела вдаль.
Виктор появился как спасение. Так, по крайней мере, казалось Наталье.
Дорогая машина, часы блестят, рубашки — как с картинки. Говорил красиво: про бизнес в областном центре, про квартиру с видом на реку, про Турцию и море.
— Ты должен уважать Виктора, — сказала как‑то Наталья сыну. — Он хороший человек. Он поможет нам жить по‑людски.
Андрей смотрел на этого «хорошего человека», который даже имени его не запоминал — «мелкий, подай‑принеси», — и молчал. И как-то уважение в нем не зарождалось.
Наталья рядом с Виктором ожила. Достала платья, которые давно висели в шкафу, накручивала волосы на бигуди, красила губы. В глазах появился голодный блеск: вот она, новая жизнь, из журнала.
Андрей видел, как она смеётся, когда Виктор шутит, и как исчезает, когда он холодно сжимает губы. Видел — и тоже молчал.
Пока не услышал тот разговор.
Через неделю к подъезду подъехала серая «Газель». Два мужчины в одинаковых куртках, с папками.
— Управление опеки, — представились. — По поводу направления ребёнка в специализированное учреждение.
Наталья подала им какие‑то бумаги, подписанные ею. Решение комиссии, справки, характеристики.
Бабушка Зина ворвалась в квартиру, как ураган.
— Ты с ума сошла?! — она была маленькая, сухонькая, но сейчас казалась огромной. — Наташа, это что такое?! Ты что подписала?!
— Мама, не скандальте, — устало произнесла Наталья. — Это временно. Там хорошее место: деревья, свежий воздух… Я его заберу, когда мы с Виктором…
— Когда вы с Виктором?! — бабушкины руки дрожали. — Когда он тебе нового ребёнка сделает? А этого куда? В мусорку? Отдай его лучше мне! Я возьму! Я всё продам, всё отдам, но в интернат не дам!
Один из мужчин кашлянул:
— Гражданка, по документам вы пенсионерка, жилья отдельного не имеете. Ваша регистрация — в ветхом фонде, под снос. Усыновление или опека без соответствующих условий невозможны.
— Я дом продам, комнату сниму! — Зинаида Петровна почти кричала. — Мне ничего не надо, только внука оставьте!
— Дом — не в собственности, — сухо заметил второй. — Муниципальный. Вы не собственник, продать не можете.
Наталья отвернулась к окну.
— Виктор не хочет, чтобы ты его забирала, — глухо бросила она. — Он говорит, ты будешь настраивать Андрея против нас. А там из него мужика сделают.
Бабушка смотрела на дочь так, словно видела её впервые.
— Какое отношение твой Виктор имеет к моему внуку?
— Он будет моим мужем, — ответила Наталья. — А значит, мы должны быть одной семьёй. Без прошлого.
Андрей стоял в коридоре с рюкзаком, который мама собрала: пара штанов, свитер, книжка, зубная щётка. Бабушка подошла, обхватила его лицо руками:
— Андрюша, я буду тебя навещать. Слышишь? Каждую неделю! Куда бы они тебя ни определили!
Он кивнул. Говорить не мог — внутри было пусто, как в комнате без мебели.
«Газель» тронулась. В заднем окне он видел, как бабушка бежит за машиной. Мелкая фигурка, платок съехал на бок. Бежит, спотыкаясь. Потом падает на колени прямо на пыльной дороге.
Он не заплакал. Слёз не было.
* * * * *
Интернат встретил его запахом хлорки, варёной рыбы и дешёвого мыла. Серые стены, зелёный линолеум, железные кровати.
— Привыкай, мальчик, — хлопнула по плечу гардеробщица. — Тут теперь твой дом.
«Дом» делился на группы. В их комнате было двенадцать мальчишек. У каждого — тумбочка, койка, пара крючков на стене. На окне — решётка.
Первые дни Андрей сидел у этого окна и смотрел на дорогу. Любой шум машины заставлял его вскакивать. Любая женская фигура вдали казалась мамой.
— Она приедет, — говорил он себе. — Она обещала. Она просто не успела. Виктор, наверное, задержал, работа, дела…
Прошёл месяц. Потом второй. Потом Новый год.
Мама не приехала.
Тамара Ивановна в интернате считалась «мягкой». Дети любили приходить к ней в группу: не орала, не дёргала, могла вечером сказку почитать. Одна у неё беда была — сын погиб в семнадцать в аварии. С тех пор так и не вышла замуж, так и жила с этим «дырой» внутри.
Андрея она заметила сразу. Сидит, как камень. Не дерётся, не плачет, не просится к маме — только смотрит в окно.
— Любишь читать? — спросила как‑то, присев рядом.
— Не знаю, — пожал он плечами.
Она положила ему на тумбочку «Детей капитана Гранта».
— Попробуй. Если не понравится, принеси назад.
Он открыл от скуки. Ночью уже не мог оторваться. Потом пришёл за второй книгой. Потом за третьей.
— Умный ты, — сказала Тамара Ивановна. — И крепкий. Выдержишь.
Он сжал зубы. Выдержит.
Через три месяца она пришла. Как и обещала.
— Там бабуля какая‑то у забора стоит, — шепнул воспитатель. — Кричит, что к Андрею.
Охранник скривился:
— Нельзя. Режимный объект.
Тамара Ивановна вышла сама.
— Давайте по‑людски, — тихо сказала. — Она же не через забор лезет.
Они договорились: бабушке позволят стоять у забора, если та не успевала ко времени посещения.
Андрей увидел её уже издали: пальто то же, платок тот же. В руках — свёрток.
— Баба Зина! — он вцепился в холодные прутья решётки.
Она сунула свёрток сквозь щель: вязаные варежки, пару пряников, яблоко.
— Андрюша… — плакала и смеялась. — Я до Москвы дошла, слышишь? Везде была. Опека, администрация, прокуратура… Они все твердят, как попугаи: «Нужен отказ от матери». А она не даёт.
Вздохнула:
— Дом наш под снос попал, я и рада была: деньги какие‑никакие дадут — комнату купим, тебя заберу.
Склонила голову:
— Я теперь здесь, рядом, комнату в коммуналке сняла. Буду ходить. Каждый воскресный день. Пока ноги носят.
Она ходила. В дождь, в снег, в сорокаградусную жару. Иногда охранник ворчал: «Опять вы», иногда делал вид, что не замечает. А она всё равно приходила.
Мама же — нет.
* * * * *
Дет домская жизнь делала своё. Кто‑то ожесточался, кто‑то превращался в тихого «серого мыша», кто‑то начинал воровать и врать.
Митя Громов был из тех, кто дрался. Рыжий, злой, с кулаками вечно в синяках. Мать его пила так, что опека едва его жёлтого с голоду не вытащила из квартиры. Сам Митя считал, что его «украли», и ненавидел всех.
С Андреем они сцепились из‑за какой‑то ерунды — то ли из‑за места у окна, то ли из‑за книжки. Обменялись парой ударов, скатились по полу. Потом Митя увидел в Андрее что‑то своё — тот тоже не ныл, в глаза смотрел прямо.
— Ты нормальный, — объявил Митя. — Не тряпка. Будем держаться вместе.
Они и держались. В столовой — спина к спине, во дворе — плечом к плечу. Оба молчаливые, оба без «мам».
Прошли годы. Андрей привык к железным кроватям, к еде по расписанию, к проверке тумбочек. Учился он хорошо, книги отвлекали от мучительных мыслей. Тамара Ивановна кивала:
— Поедешь учиться. Не пропадёшь.
В семнадцать он узнал, что у матери родилась дочка — Марина. Фотография в местной газете: благотворительный вечер, красивое платье, Виктор с бокалом, Наталья сияет, рядом девочка в бантиках.
— Вот, — протянула вырезку Тамара Ивановна. — Будешь знать.
Он смотрел на фото и чувствовал… ничего. Пустоту.
Написал письмо. Одно. Без обвинений:
«Привет, мама. Мне скоро восемнадцать. Я выпускаюсь из детдома. Я не прошу ни денег, ни жилья. Может, мы могли бы встретиться? Просто поговорить».
Адрес нашёл через бабушку. Письмо ушло. Ответа не пришло.
Осенью, в слякоть, Митя сбежал. До выпуска — полгода. Но он узнал, что мать «завязала», устроилась работать уборщицей в школе, жаловалась соседкам, что «сын в казёнщине пропадает», плакала.
— Я домой пойду, — упрямо сказал Митя. — Не буду ждать. Что это за жизнь — по команде?
Его отговаривали, ловили, уговаривали вернуться. Он ушёл всё равно.
Нашли его через три дня под мостом на трассе. Переохлаждение. Он не дошёл десяток километров.
Андрей впервые за долгое время кричал. Разбил кулаком стекло в спальне, порезал руку, не чувствуя боли. Тамара Ивановна держала его, прижимая к себе, как когда‑то своего сына.
— Это не ты виноват, — шептала. — Не ты.
На следующий день была воскресенье. Бабушка, как всегда, пришла к забору.
— Баба Зина, — спросил он, держась за прутья. — Почему ты не сдаёшься?
Она тяжело опёрлась на палочку, погладила его пальцы:
— Потому что если я сдамся, тогда точно никого у тебя не останется. А так — есть кому за тебя помолиться.
Он запомнил эти слова на всю жизнь.
* * * * *
Восемнадцать. Выпуск. Интернатская комиссия, «на память» — фото у входа, напутствия: «Не запивайся, не связывайся с дурной компанией, работай, государство даёт тебе шанс…»
Государство выдало ему койко‑место в общежитии для сирот и маленькую бумажку: «Сертификат на получение жилья» — очередь, как водится, лет на десять вперёд.
Андрей устроился грузчиком, поступил в техникум, потом — на вечерний в институт. В интернате научился одному: рассчитывать только на себя. И не забывать бабушку.
Каждые выходные они теперь виделись не у забора, а в её крошечной комнате в коммуналке: старый диван, тумбочка, телевизор, кастрюлька с супом.
Герань на подоконнике — та самая, из дома.
— Ты упрямый, как твой отец, — часто говорила она. — Он тоже всё хотел сам добиться.
И добавляла:
— Только ты не сгоряча делай. Думай...
Катю он встретил в поликлинике. Пришёл с порезанной рукой — неаккуратно полез в двигатель на работе. Она перевязывала, шутила, смотрела внимательными карими глазами.
— Завтра зайдёте? — спросила. — На перевязку. Я гляну, как заживает.
Он зашёл. Потом ещё. Потом понял, что без её «захода» неделя какая‑то не такая.
Катерина выросла в обычной семье, с мамой, папой и дачей по воскресеньям. Когда он рассказал ей про детдом, про бабушку у забора, про письмо матери без ответа — ждал, что она отпрянет.
Она сказала просто:
— То, что с тобой сделали, — чудовищно. Но это говорит о них, а не о тебе.
И усмехнулась:
— Зато ты умеешь ценить хорошее. Я это вижу.
Они расписались в тихий октябрьский день. В ЗАГСе — три человека: они, бабушка Зина и подруга Катерины. После — стол в кафе, пара тостов.
— Дожила, — шептала Зинаида Петровна, вытирая глаза платком. — Хоть на твой праздник посмотреть.
* * * * *
Инсульт случился внезапно. Бабушка шла из магазина с пакетиком молока и батоном, упала прямо у подъезда. Соседи вызвали «скорую».
— Родственники есть? — спросила врач. — Кого оповестить?
— Внук, — сказала она, с трудом выговаривая. — Андрей. Инженер.
И назвала номер.
Ночью Андрей мчался в больницу, держа руль так, что белели пальцы. В реанимации его пустили только на пять минут.
— Жить будешь, бабуль, — попытался он улыбнуться. — Доктор сказал, операция не нужна. Отлежаться б тебе.
— Не ври мне, — прошептала она, глядя на него ясно. — Я своё отгуляла...
Схватила его за рукав:
— Одно прошу. Позови Наташу. Я хочу уйти, простив её. Не ради неё. Ради тебя. Чтобы ты легче жил.
— Зачем она тебе? — сжал он зубы. — Она тебя за человека не считала, когда меня отдавала.
— Я её мать. И твоя тоже, нравится вам обоим это или нет, — тихо сказала она. — Позвони. Потом сам решишь, что с ней делать. Но позвони.
Он позвонил.
— Алло, — голос в трубке был глухой, чужой.
— Это Андрей, — сказал он. — Сын.
Пауза.
— Бабушка в больнице. Инсульт. Она просит тебя приехать. Хочет простить. Адрес…
Дальше он продиктовал адрес.
На том конце было долгое молчание. Слышно только дыхание.
— Я приеду, — наконец произнесла Наталья. — Спасибо, что позвонил.
Он не знал, зачем сказал «спасибо». Просто выдохнул:
— До завтра.
Увидев её в коридоре больницы, он не сразу понял, что это она. Из той, прежней Натальи остался разве что изгиб шеи. Волосы — тусклые, морщины, плохо сидящая куртка, сумка с рынка.
Потом уже он узнал: Виктор ушёл к молодой, бизнес переписал на себя, оставил Наталью с кредитами. Марина, выросшая в тепличных условиях, уехала с ним в столицу, звонит от силы раз в полгода.
Но сейчас он видел просто женщину, которая мнёт шапку в руках и не знает, как смотреть сыну в глаза.
— Мама, — сказал Андрей. Просто констатировал факт.
Она вздрогнула. Глаза наполнились слезами.
— Андрюша… — шагнула к нему, потом остановилась. — Я… я не имею права тебя обнимать, да?
— Пойдём в палату, — сухо сказал он. — Бабушка ждёт.
Зинаида Петровна лежала, подключенная к капельнице. Увидев Наталью, попыталась приподняться.
— Лежи, — Андрей подложил под спину подушку.
— Наташа, — бабушка протянула руку. — Подойди. Я тебя… прощаю.
С усилием:
— За мальчика моего. За внука. За всё...
Наталья упала на колени у кровати, как тогда, много лет назад, посреди пыльной дороги.
— Мам, прости! Я была дурой! Эгоисткой! Я думала, что имею право на счастье. А то, что я оставила своего ребёнка… Я только потом поняла, что натворила.
Сквозь слёзы посмотрела на Андрея:
— Сынок, если сможешь когда‑нибудь… хоть чуть‑чуть…
Он молчал. Не было слов. Ненависть из него уже ушла — можно сказать, выгорела до тла, вместе с надеждой. Простых фраз «прощаю» тоже не находилось: они бы звучали фальшиво.
Бабушка тихо улыбнулась, глядя на них двоих. И ушла ночью, пока Андрей дремал на стуле в коридоре.
* * * * *
Прошло пять лет.
Суббота. На кухне пахнет блинами. Андрей печёт их по рецепту бабушки: на кефире, с кипятком, чтобы в дырочку были. Катерина режет овощи на салат.
Серёжа, крутится рядом:
— Пап, мне с вареньем! С клубничным!
Зина, малышка, сидит на стуле, болтает ножками:
— А мне просто так. Я варенье не хочу. Я красивая?
— Ты у нас всегда красивая, — смеётся Катерина.
Звонок в дверь.
— Ба‑ба! — радостно орёт Серёжа и мчится в коридор.
На пороге — Наталья. В пальто поприличнее, чем в ту первую встречу у больницы, с пирогом в руках.
— Здравствуйте, — тихо говорит. — Я с яблоками. Как Зина любила.
Серёжа вешается у неё на шею:
— Бабушка, а у нас сегодня блины! Останешься?
Она смотрит поверх его головы на Андрея. Ждёт приговора.
Он делает шаг в сторону:
— Заходи. Стола на всех хватит.
Она разувается, несмело идёт на кухню. Помогает раскладывать тарелки, режет пирог. Садится не рядом с Андреем — через стул, словно оставляя между ними место для всех лет молчания.
— Ба, а папа правда без мамы жил в детдоме? — спрашивает вдруг Серёжа, уткнувшись в блин.
Тишина. Катерина бросает на Андрея тревожный взгляд.
— Правда, — спокойно говорит он. — Но у меня была баба Зина. А теперь у меня есть вы.
Смотрит на Наталью:
— И у вас, женщина, есть внуки. Если хотите.
Она кивает, слёзы катятся по щекам.
— Хочу! Очень!
Вечером, когда дети засыпают, Катерина и Андрей сидят на кухне вдвоём. Чайник, кружки, тусклая лампочка.
— Ты простил её? — спрашивает Катя, опираясь локтями о стол.
Он долго думает.
— Если под прощением понимать, что я забыл — нет, — наконец говорит. — Я помню всё. Как меня увозила, как бабушка плелась за машиной, как я сидел у окна в детдоме.
Вздыхает:
— Но я больше не хочу жить в том дне. Я не хочу, чтобы каждая её морщина напоминала мне об интернате. Я могу сесть с ней за один стол. Могу доверить ей подержать внуков.
Он смотрит в кружку:
— А вот сказать: «Ты всё сделала правильно» — никогда не смогу. И «я тебя люблю, мамочка» — тоже.
— Это и не обязательно, — мягко отвечает Катя. — Достаточно того, что ты перестал жить ненавистью. И то, что наши дети знают: в их жизни есть папа, который никогда не отпустит их руку.
Андрей улыбается краешком губ.
На стене в комнате висят четыре фотографии: молодой Сергей у своей фуры, бабушка Зина с пирогом, маленький Андрей с тем самым швейцарским ножом в руках и свежий семейный портрет: он, Катерина, двое детей. Но Натальи там нет.
Пишите, что думаете про эту историю.
Если вам нравятся такие житейские рассказы — подписывайтесь на “Бабку на лавке”. Здесь такого добра много, и новые драмы появляются каждый день!
Приятного прочтения...