Рассказ «Срок годности мамы»
Утро в их квартире на девятнадцатом этаже обычно начиналось с аромата свеже молотой арабики и звука работающей посудомойки. Но сегодня пахло по-другому — подгоревшим молоком и чем-то кислым, старческим. Ульяна замерла в дверях кухни, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел. Начищенная до блеска плита была залита белесой, пригоревшей жижей, а посреди этого хаоса стояла Нина Петровна. Она пыталась протереть столешницу своим шерстяным платком, размазывая гарь еще сильнее.
— Мам, ну зачем ты встала так рано? Я же просила, — Ульяна мягко забрала платок. Руки матери были холодными и сухими, как пергамент.
— Ульяш, я кашу хотела... как в детстве. А она убежала. Ты не видела, куда делся мой паспорт? Мне в сберкассу надо, пенсию за отца получать.
Ульяна сглотнула ком. Отец умер десять лет назад, но для Нины Петровны время теперь превратилось в колоду карт, которую кто-то нещадно перетасовал.
Из спальни вышел Вадим. Он был воплощением успеха: идеально отглаженная сорочка, запах дорогого парфюма и взгляд человека, который привык, что мир вращается согласно его расписанию. Увидев залитую плиту и тещу с потерянным видом, он не взорвался. Он просто замер, и это было хуже крика. Его челюсть слегка дернулась — верный признак того, что уровень давления в его внутреннем котле приближается к критическому.
— Доброе утро, — процедил Вадим, обходя лужу молока на полу. — Ульяна, я сегодня вечером жду партнеров из Питера. Мы договаривались на ужин дома. Ты уверена, что к шести часам у нас здесь не будет филиала психиатрической лечебницы?
— Вадим, ей просто плохо сегодня, — прошептала Ульяна, не поднимая глаз.
— Ей «плохо» уже полгода, Уля. Последний раз, когда я проверял, мы нанимали сиделку за деньги, на которые можно содержать небольшую африканскую деревню. И где она?
— Она уволилась вчера. Сказала, что не может больше... мама ее за воровку приняла, кричала на весь подъезд.
Вадим медленно поставил чашку на стол. В тишине кухни звук фарфора о камень прозвучал как выстрел.
— Послушай меня, — он подошел ближе, и Ульяна почувствовала исходящий от него холод. — Мой бизнес — это не благотворительный фонд «Память». Мне нужна жена, которая соображает, а не зареванная тень с тряпкой. И мне нужен дом, где я могу отдыхать, а не играть в прятки с чужим маразмом.
Нина Петровна в этот момент радостно улыбнулась, найдя на столе телефон Вадима.
— Ой, какой калькулятор складной! Вадик, а он логарифмы считает?
Вадим вырвал смартфон из ее рук так резко, что старушка качнулась.
— Прощай и забывай, Нина Петровна. Свои логарифмы и наше гостеприимство.
Он повернулся к жене.
— До вечера, Ульяна. Реши этот вопрос. Либо она переезжает в специализированное место, либо я переезжаю в отель. Навсегда. И не надо на меня так смотреть. Жить с привидением в одной квартире я не подписывался.
Он вышел, хлопнув дверью так, что в серванте звякнул хрусталь. Ульяна осталась стоять у плиты. Она знала, что Вадим слов на ветер не бросает. Но она также знала, что забыть человека, который учил тебя ходить, — это тоже предательство. Только вот цена верности теперь стоила ее собственного брака.
***
Вечер наступил быстрее, чем Ульяна успела отмыть плиту и собственную душу. Вадим вернулся не один — с ним были двое мужчин в дорогих, но скучных серых костюмах. Питерские партнеры. Они принесли с собой запах больших денег и той вежливой заносчивости, от которой у Ульяны всегда начинала ныть поясница.
— Уля, ну как мы? Успели? — Вадим широко улыбнулся, но глаза оставались колючими. В переводе с мужского на человеческий это означало: «Если я увижу хоть одну крошку на полу или услышу хоть один звук из спальни, тебе не поздоровится».
Нину Петровну удалось накормить и уложить пораньше. Ульяна дала ей мягкое успокоительное, которое прописал врач, и заперла дверь в ее комнату на защелку. Предательское чувство, будто она запирает в кандалы собственное детство, жгло изнутри, но страх перед скандалом был сильнее.
Ужин проходил под звон вилок и пафосные разговоры о логистических узлах. Вадим блистал. Он сыпал шутками, которые были такими же плоскими, как его живот после спортзала.
— Знаете, господа, — вещал он, подливая гостям вино, — бизнес — это как езда на велосипеде: если тебе легко, значит, ты катишься под откос. А мы с вами только в гору!
И тут это случилось.
Из глубины квартиры донесся тонкий, дребезжащий звук. Нина Петровна пела. Она всегда пела, когда просыпалась в плохом настроении и не понимала, где находится.
— Летят перелетные пти-и-ицы... — донеслось из-за двери.
Вадим замер с бутылкой в руке. Его лицо медленно наливалось багровым цветом, как плохо прожаренный стейк. Питерские гости тактично уставились в свои тарелки, будто там внезапно обнаружились чертежи нового терминала.
— Извините, — выдавил Вадим, — кажется, радио в спальне забыли выключить.
Он встал и быстрыми шагами направился в коридор. Ульяна бросилась за ним, едва не опрокинув стул. Она успела перехватить его руку уже у самой двери матери.
— Вадим, не надо, я сама! Она просто проснулась!
— Ты не решила вопрос, — прорычал он шепотом, отпихивая ее плечом. — Ты превращаешь мой дом в балаган.
Он рванул дверь. Нина Петровна сидела на кровати в одной ночной рубашке, растрепанная и испуганная. Увидев Вадима, она прижала к груди подушку.
— Ой, Ванечка... Ты пришел? А где папа?
— Я не Ванечка, Нина Петровна. Я тот, кто оплачивает этот цирк, — Вадим обернулся к жене. Голос его стал тихим и страшным. — Завтра в десять утра здесь будут люди. Я нашел пансионат «Тихая гавань». Там отличный уход. Завтра же.
— Вадим, мы же не обсуждали... — Ульяна почувствовала, как пальцы рук начали неметь. — Это же стоит безумных денег, у нас нет таких лишних...
Вадим усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что хватило бы на целый террариум.
— Лишних — нет. Но я сегодня подписал предварительный договор купли-продажи на ее дачу. По доверенности, которую ты мне сама подписала в прошлом году, «на всякий случай». Денег хватит и на «Гавань», и на мой новый проект. Так что все честно: она спонсирует свою старость, а я — свою спокойную жизнь.
Ульяна смотрела на него и не узнавала. Перед ней стоял не муж, а эффективный менеджер по утилизации родственников.
— Ты продал ее дом? Место, где она родилась? Где мы каждое лето...
— Я продал старый хлам, который гниет без дела, — отрезал Вадим. — И завтра она уезжает. Либо она едет в пансионат, либо вы обе отправляетесь на улицу. Прямо сейчас. Выбирай — долг перед матерью или твоя уютная жизнь в этой квартире.
Он вышел обратно к гостям, поправляя галстук. Через минуту из гостиной снова донесся его раскатистый смех:
— Прошу прощения, господа! Помехи на линии, так сказать. На чем мы остановились?
Ульяна опустилась на пол рядом с кроватью матери. Нина Петровна гладила ее по голове сухой ладонью и шептала:
— Не плачь, деточка. Главное, чтобы паспорт не потерялся. А остальное — пыль...
В этот момент Ульяна поняла: забыть — это не просто предательство. Это значит стать такой же мертвой внутри, как Вадим.
***
Ночь прошла в липком полусне. Ульяна сидела на кухне, глядя, как серый рассвет вползает в окно, высвечивая каждую пылинку на дорогой столешнице. Вадим спал в гостиной — партнеры уехали поздно, довольные сделкой и гостеприимством. Он спал крепко, как человек, у которого вместо совести — калькулятор.
В десять утра в дверь позвонили. На пороге стояли двое парней в синей униформе с логотипом «Тихая гавань». За их спинами маячил Вадим, уже при параде, свежий и энергичный.
— Ну что, Уля, вещи собраны? — бодро спросил он, проходя в квартиру. — Ребята, проходите в ту комнату, там пожилая дама. Только аккуратно, она может капризничать.
Ульяна преградила им путь. В руках она сжимала кожаную папку, которую достала из сейфа, пока Вадим был в душе.
— Никуда она не поедет, — голос Ульяны звучал непривычно ровно, без дрожи.
Вадим замер, усмехнувшись.
— Уля, не начинай. Мы это вчера проехали. Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас вызвал такси до вокзала для вас обеих? С кем поведешься — так тебе и надо, я предупреждал.
— Ты продал дачу, Вадим. По доверенности, где я была поручителем, — Ульяна открыла папку. — Но ты в азарте забыл одну маленькую деталь. Эту дачу мама переписала на меня по договору дарения еще три года назад. Твоя доверенность была на управление имуществом, а не на продажу того, что ей уже не принадлежало. Сделка «зависнет» в Росреестре завтра же. Я уже отправила уведомление.
Лицо Вадима стало менять цвет: от уверенного розового до землистого.
— Ты что сделала? Ты соображаешь, под какими документами я подписался? Там люди, там аванс!
— Твои проблемы, — отрезала Ульяна. — А еще я сегодня узнала, сколько стоит этот твой «пансионат». Ты хотел сдать ее в приют с решетками на окнах, чтобы сэкономить на разницу в цене твоего нового кроссовера. Я посмотрела выписки со счетов, Вадим. Ты столько воровал у семьи, что жена три раза пересчитывала нули и чуть не упала в обморок.
Вадим шагнул к ней, его рука дернулась, но парни в форме «Гавани», почуяв неладное, тактично отступили к лифту.
— Ты... ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделала? Ты разрушила все. Нам не на что будет жить!
Ульяна посмотрела на него. Раньше этот взгляд внушал ей ужас, а теперь — только брезгливость, как на таракана в сахарнице.
— «Нам» уже нет, Вадим. Квартира, кстати, тоже дарственная от моих родителей. Так что избушка, как тебе не стыдно, к лесу задом... поворачивайся и выходи. Чемоданы я не собирала — просто выставила твою спортивную сумку. Остальное заберешь через юристов.
— Ты не посмеешь! — взвизгнул он. — Куда ты пойдешь с этой безумной старухой?! Ты через неделю приползешь, когда она тебе всю квартиру спалит!
— Лучше жить в дыму, чем в холоде твоей «заботы», — тихо сказала она. — Мама! Выходи, мы идем гулять.
Нина Петровна вышла из комнаты, уже в пальто, надетом на пижаму. Она светилась счастьем, сжимая в руках свой старый паспорт.
— Ульяша, мы в сберкассу? Папа ждет?
— Нет, мам. Папа уже не ждет. Но мы идем домой. По-настоящему домой.
Ульяна закрыла дверь перед лицом Вадима. Замки щелкнули сухо и окончательно. В квартире стало тихо, и этот звук был самым прекрасным, что она слышала за последние годы. Она знала, что впереди — суды, дележка ложек и бесконечное терпение с матерью, которая будет забывать ее имя по пять раз на дню.
Но она также знала: совесть — это не то, что можно сдать в камеру хранения. Она либо есть, либо ты — Вадим. Ульяна обняла мать за плечи и почувствовала, как узел внутри, наконец, развязался.
Ульяна смотрела на закрытую дверь и слушала, как за ней затихают яростные шаги Вадима. В этой внезапной тишине она вдруг отчетливо поняла: ее муж не превратился в чудовище за одно утро. Он всегда был таким — эффективным, расчетливым, отсекающим все «лишнее» и «нерентабельное».
Просто раньше в список «нерентабельного» попадали его конкуренты, старые сотрудники или неудобные должники. Она восхищалась его деловой хваткой, пока этот бульдозер не развернулся в сторону ее собственной матери.
Самое горькое осознание жгло изнутри: она сама позволила ему так с собой обращаться. Она подписывала бумаги, закрывала глаза на его холодность и оправдывала его цинизм «заботой о семье». Ульяна поняла — за комфорт в квартире на девятнадцатом этаже она расплачивалась по частям, отдавая по кусочку свою волю и право голоса.
Вадим не был злодеем из кино, он был просто зеркалом ее собственного малодушия. И теперь, стоя в пустой прихожей с больной матерью, она осознала: настоящая инвалидность — это не когда ты забываешь свой паспорт, а когда ты в погоне за «успешным успехом» забываешь, что ты — человек.