Рассказ «Рецепт от паразитов»
Валентина чувствовала себя так, будто ее пропустили через промышленную мясорубку, а потом забыли собрать обратно. В голове стоял густой, липкий туман, сквозь который звуки пробивались с трудом, словно через слой ваты.
Чайник на плите надрывался уже минуты три, но ноги отказывались слушаться. Они были тяжелыми, налитыми свинцом, и каждый шаг по линолеуму отдавался в висках тупой, ритмичной болью. Валя смотрела на свои руки — кожа на пальцах стянулась от бесконечного мытья посуды и хлорки, а кончики мелко дрожали.
— Валя! Ну сколько можно свистеть?! — голос Анатолия долетел из комнаты вместе с запахом свежей газеты и безразличия. — Уши закладывает!
Валентина выключила газ. Тишина не принесла облегчения, она лишь подчеркнула грохот в ее собственной голове. Ей было тридцать восемь, но в зеркале на нее смотрела женщина без возраста, с потухшими глазами и сероватым цветом лица. Работа руководителем отдела в банке, где стресс подавали на завтрак, обед и ужин, а дома — вторая смена. Младшему сыну едва исполнилось пять, и он требовал внимания, которого у Вали просто не осталось. Внутри нее что-то медленно умирало, превращаясь в холодную, серую золу.
Входная дверь распахнулась с таким грохотом, будто в квартиру входил полк ОМОНа. Но это была всего лишь Нина Ивановна. Свекровь заплыла в прихожую, благоухая «Красной Москвой» и превосходством. За ее спиной, втискивая в узкий коридор огромный чемодан, маячила Инга — сестра Анатолия. Инга выглядела так, будто только что сошла с обложки журнала «Как прожить жизнь, не работая ни дня».
— Мы к вам! — торжественно объявила Нина Ивановна, даже не глядя на бледную невестку. — У Инги в квартире ремонт, строители все разворотили, жить невозможно. Пыль, грязь, дышать нечем! Не на вокзале же ей с ребенком ночевать?
Инга состроила плаксивую мину, хотя ее глаза хищно осматривали гостиную.
— Ой, Валечка, ты не представляешь, какой это стресс, — пропела золовка, небрежно бросая сумку на чистый диван. — У меня аж мигрень разыгралась. Мне бы прилечь и кофейку. Только натурального, из кофемашины, ладно?
Валентина почувствовала, как по спине пробежал холодок. В их двухкомнатной квартире и так было тесно, как в банке со шпротами, а теперь... Она попыталась что-то сказать, но горло перехватило.
— Нина Ивановна, я... я очень устала, — выдавила Валя, хватаясь за край кухонного стола, чтобы не осесть на пол. — У меня аврал на работе, я сегодня спала три часа. Может быть, Инга может поехать в вашу квартиру? У вас же три комнаты...
Свекровь замерла, медленно снимая перчатки. Ее взгляд стал острым, как скальпель хирурга. Она окинула Валю презрительным взглядом — от немытой головы до стоптанных тапочек.
— В мою квартиру? — переспросила она ледяным тоном. — У меня давление, Валя. Мне покой нужен. А тут ты, молодая, здоровая кобыла, на усталость жалуешься? Стыд и позор. Раньше женщины в поле рожали и в тот же день снопы вязали, а вы сейчас все нежные стали, депрессии у них, выгорания...
Нина Ивановна подошла вплотную, обдав Валю ароматом старой пудры и тяжелой, удушающей праведности.
— Усталость — не болезнь, — бросила свекровь невестке, пока Валентина еле стояла на ногах. — Это просто лень и отсутствие воспитания. Живо на кухню, там гости голодные. Инга любит запеченную курицу с картофелем, сделай по-быстрому.
Анатолий, вышедший на шум, только кашлянул и отвел глаза.
— Ну чего ты, Валь, — буркнул он, проходя мимо жены к сестре. — Мама дело говорит. Родня же. Потерпишь недельку, не развалишься. Где там мой ужин?
Валя стояла в центре кухни, слушая, как в комнате весело обсуждают ремонт Инги. В раковине громоздилась гора посуды, на плите ждал пустой казан, а перед глазами плыли черные круги. В этот момент она поняла: ее дом больше ей не принадлежит. Как и ее жизнь.
***
Неделя пролетела как в бреду. Валентина существовала в режиме заведенного робота: подъем в пять утра, пока Инга и ее отпрыск сладко сопели на диване в большой комнате, тихая готовка завтрака — чтобы, не дай бог, не разбудить «дорогих гостей» — и бегство на работу. Работа стала единственным местом, где ее не попрекали лишним куском хлеба или неправильно выжатой тряпкой. Но и там тучи сгущались. Начальство смотрело косо: Валя совершала досадные ошибки в отчетах, а ее пальцы, вечно пахнущие луком и моющим средством, дрожали на клавиатуре так, что путали цифры.
Дома ждал филиал ада. Нина Ивановна окончательно приватизировала кухню, но исключительно как командный пункт.
— Валя, ты почему курицу не в том соусе замариновала? — свекровь стояла над душой, критически осматривая противень. — Инга такое не ест, у нее от майонеза изжога. Сходи-ка в магазин, купи сливок. И пожирнее, не жадничай.
Валентина посмотрела в окно. Шел проливной, липкий дождь, а она только что сняла сапоги. Ноги гудели так, будто она пешком дошла до границы и обратно.
— Нина Ивановна, я только что с работы. У меня в кошельке осталось пятьсот рублей до зарплаты, — тихо произнесла Валя, прислонившись лбом к холодному косяку. — А зарплата через три дня.
— Деньги — дело наживное, а семья — это святое, — отрезала свекровь. — Сделай лицо попроще, а то выглядишь как побитая собака. Толя на тебя смотреть боится, весь вечер в телефоне сидит. Мужику радость нужна в доме, а не твои вечные мигрени.
Анатолий и правда самоустранился. Он виртуозно научился не замечать, как жена таскает тяжелые сумки, пока Инга выбирает в интернете новые обои для своего «ремонтного» гнездышка.
Точка невозврата наступила в четверг. Валя вернулась домой позже обычного — задержали на совещании. В квартире стоял дым коромыслом, пахло чем-то подгоревшим и... дорогим парфюмом. В гостиной сидела Инга, радостно вертя в руках новый планшет.
— Смотри, Валюш! — воскликнула золовка. — Толик подарил. Сказал, что мне для работы нужно, я же сейчас курсы по дизайну прохожу. Какой он у меня все-таки заботливый брат!
Валя медленно прошла в спальню. Анатолий сидел на кровати, делая вид, что очень увлечен расшнуровыванием кроссовок.
— Толя, откуда деньги на планшет? — голос Вали был бесцветным, выжженным. — Мы же откладывали. Нам за школу развития Пашке платить через два дня. Это были последние накопления в конверте.
Анатолий даже не поднял головы.
— Ой, Валь, ну не начинай. Сестре плохо, у нее депрессия из-за этого ремонта, надо же человека порадовать. А Пашка подождет, он еще маленький, ничего не понимает. Я заработаю, честное слово. В следующем месяце... наверное.
Валентина почувствовала, как внутри что-то с тихим хрустом лопнуло. Это не была ярость. Это была абсолютная, звенящая пустота. Она посмотрела на свои руки: одна рука была испачкана в синих чернилах — на работе потек стержень, а другая — в детском пластилине, который она не успела оттереть утром.
Она вышла в коридор. Там Нина Ивановна как раз распекала пятилетнего Пашку за то, что он «слишком громко топает и мешает Инге отдыхать».
— Отойди от ребенка, — сказала Валя. Тихо, но так, что свекровь осеклась на полуслове.
— Что ты сказала? — глаза Нины Ивановны округлились. — Ты как с матерью разговариваешь? Усталость тебе совсем мозги отшибла?
— Я сказала: отойди от моего сына, — повторила Валентина, делая шаг вперед. — И забирай свою Ингу. И чемоданы ее забирай. И планшет. Прямо сейчас.
— Ты что, белены объелась?! — взвизгнула свекровь, хватаясь за сердце. — Толя! Толя, иди сюда! Она нас из дома выгоняет! Среди ночи! В дождь!
Анатолий выскочил из спальни, размахивая руками.
— Валя, ты чего? Совсем с ума сошла? Это же моя мать! Моя сестра! У них проблемы!
— Проблемы? — Валя криво усмехнулась. — Проблемы — это когда ты не чувствуешь своего тела от усталости. Проблемы — это когда у тебя забирают последние деньги, чтобы «порадовать» нахлебницу. А это, — она обвела рукой квартиру, — это не проблемы. Это конец.
Она развернулась, зашла в ванную и заперлась на защелку. Снаружи бесновалась свекровь, что-то кричал муж, Инга картинно всхлипывала, требуя валерьянки. А Валя просто включила воду. Она смотрела, как струя бьет в фаянс, и понимала: старой Валентины, которая все терпела и «везла», больше не существует. Она осталась там, на кухне, между грязной посудой и фразой про усталость.
***
Валентина сидела на краю ванны, глядя, как пар оседает на зеркале. Снаружи кухонная баталия перешла в стадию позиционной войны. Слышалось, как Нина Ивановна громко, на всю квартиру, обсуждает по телефону с какой-то подругой «неблагодарную невестку», а Инга картинно вздыхает о том, что в такой «токсичной обстановке» у нее пропадет вдохновение для дизайна.
Валя провела ладонью по зеркалу. На нее смотрела женщина, которая за последние годы разучилась улыбаться, зато научилась считать копейки и спать с открытыми глазами. Она вспомнила фразу Фоменко, которую когда-то слышала по радио: «Рожденный брать, давать не может». Это было про ее новую «семью». Они не просто ели ее еду, они ели ее время, ее силы, ее жизнь.
Она вышла из ванной спокойной. Боль в висках сменилась странной, ледяной четкостью.
— Толя, — позвала она мужа.
Анатолий подскочил к ней, сияя фальшивой надеждой на перемирие.
— Валюш, ну ты чего? Мама уже успокоилась, она готова тебя простить, если ты извинишься…
— Собери их вещи, — перебила она его. — И планшет. Я сейчас вызвала такси.
— Ты что, серьезно?! — взвизгнула из гостиной Нина Ивановна. — Ты выставляешь мать своего мужа под дождь?!
— Нет, — Валя посмотрела свекрови прямо в глаза. — Я выставляю нахлебников. Вы же говорили, что усталость — не болезнь? Значит, прогулка до такси вам только на пользу пойдет. Воздух свежий, бодрит.
Через сорок минут в квартире стало оглушительно тихо. Инга уходила, прижимая планшет к груди так, будто это был последний выживший в авиакатастрофе, а Нина Ивановна сыпала проклятиями до самого лифта. Анатолий стоял в дверях, растерянно вертя ключи.
— Валь, ну это же… это же временно было. Зачем так резко? Я же теперь виноватым останусь.
— Ты не виноватый, Толя. Ты просто лишний, — Валя прислонилась к косяку. — Ты столько лет смотрел, как я тяну этот воз, и подкидывал сверху камней. Знаешь, я заработала столько седых волос, что парикмахер три раза пересчитывала цену за покраску и в итоге предложила скидку за масштаб трагедии. С сегодняшнего дня ты идешь помогать сестре с ремонтом. Ей как раз нужны рабочие руки, а не твои советы.
Она закрыла дверь и провернула ключ. Дважды.
Валя прошла на кухню. Там все еще стоял запах жареной курицы, которую она так и не доготовила. Она выкинула противень в мусорное ведро прямо с содержимым. Ей не было жаль денег. Ей было жаль себя.
Она достала из шкафчика старую, треснувшую чашку — ту самую, которую Нина Ивановна вечно хотела выкинуть, потому что «не статусно». Насыпала дорогой чай, который прятала для «особого случая».
Этот случай наступил.
Валя села у окна, глядя на мокрый город. Впереди были суды, дележка той самой квартиры, которую родители оформили на Толю (но Валя уже знала, что заставит его выплатить ее долю через юристов — чеков и выписок у нее за десять лет накопилось на целый том детективa). Будет трудно. Будет страшно. Но больше никто не скажет ей, что ее боль — это симуляция.
Она сделала глоток. Горячо. Горько. Но чертовски вовремя. Усталость, может, и не болезнь, но жизнь с паразитами — это точно диагноз. И Валентина только что выписала себе рецепт на выздоровление.
Валентина смотрела на свое отражение в темном кухонном окне и вдруг поняла то, о чем боялась думать все эти десять лет. Весь этот ад, эти кастрюли, долги и наглые лица родственников — все это не свалилось ей на голову внезапно. Она сама построила эту тюрьму, кирпичик за кирпичиком, когда проглатывала первые обиды, когда «входила в положение» и когда верила, что ее терпение — это добродетель, а не медленное самоубийство.
Ей казалось, что она — фундамент семьи, а на деле она была просто удобной подпоркой, об которую все привыкли вытирать ноги.
И самое страшное осознание жгло изнутри: Анатолий не «испортился» под влиянием матери. Он всегда был таким — человеком, который охотно продаст твой покой за планшет для сестры, если ты сама позволишь ему это сделать.
Спасенная квартира и выгнанные нахлебники были лишь началом. Настоящая битва предстояла с самой собой — с той Валей, которая привыкла извиняться за собственную усталость.