«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 31
Когда ехали в такси обратно в аэропорт, я прижалась лбом к прохладному стеклу и смотрела, как за окном уплывают в темноту огни незнакомых районов – то густые россыпи высоток, то одинокие строения, то внезапные зелёные пятна парков, невидимые днём. И мне вспомнились слова из старой советской песни, которую часто, сидя на кухне, напевал мой дед, задумчиво покачиваясь на стуле:
– И почтальон сойдёт с ума, разыскивая нас.
Голос зазвучал в голове так ясно, будто он сидит рядом. Вот и людям Княжина, которые наверняка уже выстроили логические цепочки, попытались навести справки в аэропортах или просто терпеливо, как пауки, ждут, пока мы заявимся к Воронцову в Хойчжоу, теперь придётся поломать голову. Мы сделали нелепую, суетливую петлю, неожиданный зигзаг, на несколько часов полностью исчезли с их гипотетических радаров, чтобы вновь материализоваться там, откуда начали, но уже в радикально другом, неузнаваемом обличье. В этой мысли, горьковатой и нервной, был маленький, но очень важный для меня глоток иллюзии контроля. Я не просто бегу, а маневрирую. Пусть неуклюже, но так и есть.
Обратно в аэропорт добрались, конечно, в разы быстрее. Это не тот неторопливый, покачивающийся поезд, тащащий за собой в ночь сотни спящих, уставших, задумчивых людей. То есть я по статьям и репортажам знаю, что и здесь, в Китае, есть знаменитые на весь мир высокоскоростные магистрали, стремительные поезда-пули, несущиеся сквозь ландшафты. Но мне их увидеть на сей раз не пришлось. Не до туризма, не до созерцания прогресса.
«Может, в другой раз как-нибудь, – мелькнула в голове робкая, почти наивная мысль, будто всплывший из глубин пузырёк воздуха. – Когда всё это кончится, и я буду тут в качестве просто туристки, с огромным фотоаппаратом, ярким путеводителем и законным любопытством». Звучало это как сладкая, невозможная сказка из какой-то параллельной, безопасной и скучной вселенной, куда мне теперь, кажется, дороги нет.
С самолётом, как выяснилось на бегу у стойки информации, оказалось всё куда проще и логичнее: дважды в день из Пекина в Хойчжоу летают прямые, никуда не сворачивающие рейсы. Всего пара часов в небе, и мы на месте, почти у цели. Просто, быстро, эффективно. Но мы ведь, как оказалось по воле судьбы и паранойи, не ищем лёгких и прямых путей. Конечно, теперь с Дашей выглядим, как два брата-шалуна, сорванцы, особенно в наших нарочито одинаковых тёмных худи и куртках-пуховиках.
Только я отдавала себе отчёт: и похитители, и те, кто их нанял, наверняка не настолько глупы, их так просто, одной лишь мальчишеской стрижкой и сменой гардероба, не обманешь. Они профессионалы. А значит, будут прочёсывать электронные регистрации, отслеживать все рейсы из китайской столицы в нужный город. И это главная, железная причина, почему я, поёрзав у монитора с билетами, кусая губу, в итоге купила не прямой, а билет с пересадкой в другом крупном, ничем не примечательном городе. Путь удлинялся вдвое, зато маршрут становился менее очевидным, словно ниточка в клубке. Пусть дольше, утомительнее, но теоретически безопаснее. Надеюсь.
Пришлось, правда, за это мнимое спокойствие заплатить ещё четырьмя часами томительного ожидания в безликой, ярко освещённой транзитной зоне огромного аэропорта. Время здесь текло иначе – густым, липким сиропом. Из-за этого ожидания Даша моя несчастная, исчерпав за день все запасы детского любопытства, к концу этого марафона превратилась в сонный, апатичный вареник. Силы покинули её. Она стала вялой, отстранённой и ко всему равнодушной, просто сидела в жёстком кресле, крепко обняв Чебурашку, и смотрела в одну точку на сияющем полу, где отражались бездушные лампы.
Могу её понять всем нутром, каждой уставшей клеткой: ещё вчера, всего сутки назад, она сидела дома, в бывшей моей комнате, в спокойной обстановке, и играла на планшете. А сегодня оказалась в самом центре этой безумной, неостановимой толчеи, гигантского людского муравейника. Народ здесь, словно кильки в консервной банке – тесно, душно, шумно, все куда-то несутся с каменными лицами.
Огромные, неиссякаемые, как будто самовоспроизводящиеся массы людей перемещаются в разных направлениях по строго проложенным маршрутам и коридорам, сталкиваются и расходятся в идеально отлаженном, но от этого не менее давящем и бесчеловечном потоке.
Я ловила себя на мысли, что совершенно не понимаю, как они все, жители этой необъятной страны, умудряются в ежедневной жизни находить себе укромные местечки, чтобы побыть в одиночестве и, главное, в тишине. Этот постоянный, низкочастотный, никогда не смолкающий гул человеческого моря – смесь шума тысяч голосов на разных тональностях, вскриков детей, шуршанья ног, шелеста одежды и монотонного перекатывания колёсиков багажа – стал физически давить на виски, сверлить мозг, нагнетать тревогу.
В какой-то момент дико, до боли в груди, захотелось сорваться с места, убежать, забраться в какую-нибудь сибирскую таёжную глушь, в абсолютную, немую тишину, чтобы не видеть и не слышать никого. Кроме Даши. Она была моим единственным тихим, хрупким и родным островком в этом бесконечном, чужом океане.
Я уж как могла её развлекала, чувствуя жгучую ответственность за настроение маленькой спутницы. Играла с ней в слова, проходила смешные тесты в интернете про «какой ты фрукт» или «какое ты животное». Водила её по бесчисленным магазинам, которых здесь видимо-невидимо, с гипнотизирующими, бесконечными полками, заставленными роскошными бутылками, шоколадом и местными сувенирами. Но кроме верного Чебурашки другие, даже самые яркие игрушки девочке были не интересны, она лишь вяло пожимала плечами, а сладости я ей покупать в больших количествах побоялась. Ещё отравится чем-нибудь экзотическим, не дай Бог, и тогда все наши планы рухнут из-за больницы.
Ведь не секрет, что китайцы – большие любители смешивать несочетаемое, создавая неожиданные, подчас шокирующие вкусы. Я читала про сладкие чипсы со вкусом краба или зелёного чая. Или про солёные, острые йогурты. Мой консервативный славянский желудок и разум в ужасе восставали против таких гастрономических экспериментов над измученным ребёнком. Нет, только проверенное, только самое простое.
А шоколад на прилавках был такой, что мне искренне, до мурашек страшно стало, когда я из любопытства и потребности хоть чем-то отвлечься, попыталась вникнуть в мелкий иероглифический текст состава на яркой, блестящей упаковке. Левовращающий карнитин, гинкговый флавон, астрагал, вязолистная эвкоммия, цзюеминцзы и прочие загадочные, непроизносимые вещества, больше похожие на ингредиенты древнего алхимического зелья или рецепт эликсира бессмертия, чем на обычное кондитерское изделие.
Мне на мгновение даже живо представилось, что фабрика, на которой это делают, наверняка укрыта туманом в горной долине, управляется древними ведьмами в остроконечных колпаках, склонившимися над дымящимися котлами, а их продукция – это не еда, а серьёзное магическое варево для обретения мудрости, ясновидения или долголетия. Точно не для нас, простых смертных, и уж тем более не для измученного детского желудка. Это была еда-загадка, еда-риск, на который я не могла пойти.
Так что пришлось перед Дашей, смотрящей на красочную плитку большими, умоляющими глазами, извиниться за твёрдый, не допускающий возражений отказ её купить. Девочка, конечно, надула губки бантиком, в её глазах мелькнула тень разочарования и обиды. Но, к её невероятной чести, она быстро успокоилась и отвлеклась, будто поняв мою озабоченность без слов: мы отыскали в дальнем, более спокойном углу терминала самый обычный, знакомый до слёз, спасение для путешественников со всего света – фастфуд с мировым именем. Там, в уютной кабинке, мы спокойно, почти по-домашнему, покушали, в том числе и мороженое. Самого обыкновенного, ванильного, без всяких сюрпризов. Ура. Это была маленькая, но такая важная победа нормальности, островок предсказуемости в океане китайского хаоса.
Глядя на Дашу, которая теперь сосредоточенно и с серьёзным видом доедала соломинку картошки фри, я продолжала внутренне удивляться и восхищаться тому, насколько она не по годам воспитанная, терпеливая и стойкая девочка. Ни разу за все время нашего хаотичного, выбивающего из колеи, пугающего путешествия не захныкала по-настоящему, не закатила истерику от усталости или непонимания, не попыталась из меня, чужой, почти незнакомой тёти, вытянуть что-то капризом или нытьём. Не пробовала манипулировать по классической, безотказной детской схеме «купи, или буду орать на всю округу».
Вела себя просто исключительно, с каким-то врождённым достоинством, безграничным доверием ко мне и тихой, трогательной покорностью судьбе. «Может, это потому что я для неё всё-таки чужой человек, и она просто стесняется, боится показывать характер, держится в рамках? – ловила я себя на навязчивой мысли, покачивая стакан с колой. – Будь я её родной мамой, наверное, Даша уже давно валялась бы на полу у какой-нибудь витрины с криками и требованиями?» Но что-то глубоко внутри, какой-то материнский – или просто человеческий, интуитивный – инстинкт тихо, но уверенно подсказывал: неправда. Это не сдержанность. Это характер.
Если бы мама Даши не умерла при родах и сама растила девочку, вложив в неё всю свою душу, ласку и мудрость, то дочь всё равно выросла бы именно такой. Милой, чуткой, внутренне сильной и по-взрослому разумной, послушной в самые трудные минуты не из страха, а из понимания. В этой мысли была и глубокая, щемящая грусть по той, кого она не знала, и невероятная, распирающая грудь гордость за неё, за эту маленькую храбрую душу.
Наконец, после вечности ожидания, раздаётся долгожданное, механическое объявление на английском и китайском. Наш рейс. Мы собираем вещи, и я, взяв Дашу за руку, почти бегу к выходу на посадку, растворяясь в таком же спешащем потоке людей. Лететь предстоит ещё пять долгих часов, и только когда самолёт с грохотом отрывается от земли, набирая высоту, а в иллюминаторе остаются лишь крошечные огоньки мегаполиса, я вдруг, с резким уколом под сердцем, понимаю: сегодня же 31 декабря! Канун Нового года.
Дома, у моих родителей, сейчас тепло, светло и уютно. Переливается разноцветными огоньками гирлянды нарядная ёлочка, которую Даша всего несколько дней назад помогала украшать, с восторгом развешивая шары на ветках. Мама возится на кухне, и оттуда доносятся умопомрачительные, родные ароматы салата оливье, селёдки под шубой и запечённой с чесноком курочки.
Папа, ощущая эти соблазнительные запахи, нервно ёрзает в своём любимом кресле, безуспешно пытаясь сосредоточиться на старых советских комедиях, которые идут по телевизору одна за другой. Периодически он совершает короткие, разведывательные набеги на кухню, чтобы стянуть со стола то кусочек колбасы, то ломтик сыра, то солёный огурчик. Неизменно получает от мамы шутливый, но строгий выговор и стремительно покидает комнату, виновато улыбаясь. Здесь ему никогда не победить: она на этой кухне – полноправная и единоличная хозяйка, особенно сегодня.
Я ощущаю в этот момент такое щемящее, острое чувство грусти по родному дому, по этой простой, мирной жизни, что дыхание перехватывает. Как же хочу оказаться там сейчас, вместе с родителями и Дашей! Мы бы сейчас с ней, наверное, пошли на улицу подышать морозным воздухом, прогуляться по заснеженному, притихшему в ожидании праздника городу. Я бы её покатала на санках с горки, мы бы покидали снежки со смехом, попробовали слепить снеговика, несмотря на то, что снег липкий и холодный. Ну, а если всё, как это часто бывает перед новогодней ночью, вдруг растаяло, отправились бы в кино – всегда ведь перед праздником много интересных детских премьер, и там тепло, уютно и пахнет попкорном.
Вместо этого мы сейчас в десяти километрах над спящей, тёмной китайской землёй. Летим в абсолютную неизвестность, навстречу человеку, который может быть как спасением, так и новой ловушкой. Я закрываю глаза, пытаясь унять внезапную тоску.
– Мама… мамочка… – вдруг слышу я тихий, сонный голосок прямо у плеча и ощущаю, как детская ладошка инстинктивно, во сне, ищет и сжимает мою руку ниже локтя, цепко и доверчиво.
– Что? Что такое, Дашуня? – мгновенно вырываюсь из объятий тяжёлой дрёмы и с испугом, с учащённым сердцебиением, смотрю на девочку.
Но тут же успокаиваюсь, и сердце сжимается уже от другого чувства: она спит. Щека прижата к складке моего худи, ресницы лежат на бледных щеках. И она разговаривает во сне. Зовёт маму. Ту, единственную, которую никогда не видела. У меня сердце просто разрывается, обливаясь кровью от жалости и беспомощности.
– Маленькая моя, родная, – шепчу ей в макушку, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться тут же, в полусне самолёта.
Проглатываю подступивший к горлу горячий, нервный ком. Смахиваю предательскую слезинку, скатившуюся по щеке. И сразу же, будто она чувствовала моё волнение даже сквозь сон:
– Тётя Маша, ты плачешь? – голосок тихий, но уже ясный. Умудрилась же проснуться в тот самый миг, пока я пыталась прийти в себя!
Делаю глубокий вдох, заставляю губы растянуться в улыбку, которую она в полумраке не разглядит.
– Ну что ты, глупышка, просто зевнула сильно. От усталости. Всё хорошо.
Она смотрит на меня в темноте большими, доверчивыми глазами, в которых отражаются синие огоньки панели салона. Молчит, будто проверяя правдивость моих слов.
– Почитай мне сказку, – просит она наконец, уютнее устраиваясь, не отпуская мою руку. – Про Волшебника.
– Хорошо, – соглашаюсь я, и голос мой звучит гораздо спокойнее, чем я чувствую себя внутри.