«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 30
Затем, поскольку слишком поздно, чтобы лететь дальше, отправляемся в Home Inn Beijing Capital Airport. До него недалеко, поездка на такси занимает буквально пять минут по ночной, залитой искусственным светом дороге. Селимся там в небольшом, но чистом номере с плотными шторами, отсекающими мир. Затем ужинаем в круглосуточном кафе при отеле: простой суп и лапша, которые кажутся сейчас пиршеством.
Дальше я помогаю Даше переодеться в пижаму с мишками и укладываю. Она засыпает, едва прикоснувшись щекой до подушки, выдохнув накопленное за день напряжение. Чебурашка, уже немного потрёпанный, крепко прижат к груди. Он теперь, как и я, стал её верным спутником и тихим хранителем детства. Чувствую себя немного, в шутку, крокодилом Геной, взявшим на себя заботу о маленьком странном существе в огромном, не всегда дружелюбном городе.
Пока Даша спит, я, слыша её ровное и глубокое дыхание, начинаю реализацию своего хитроумного, отчаянного плана. Тишина номера давит, подчёркивая гулкость каждого движения. Сначала иду в ванную, приглушённо светящуюся холодным светом, достаю из сумки только что купленную машинку для стрижки – дешёвую, с гудящим моторчиком – и совершаю акт вандализма над собственной головой. Надев самую длинную насадку – она оказалась всего шесть миллиметров, с трудом сдерживая подступающие к горлу слёзы, срезаю свои любимые, годами отращиваемые длинные волосы. Они бессильно падают в раковину белыми прядями, словно срезанные колосья, словно листья поздней осенью. Господи, как тяжко и горько становится на душе! Смотрю на себя в зеркало, на это странное, обнажённое лицо с огромными глазами. Во что я превращаюсь, Боже?! Узнаю ли я себя завтра?
Но силой воли, сжав зубы, заставляю себя успокоиться.
– Помни, Мария, – шепчу себе, глядя в глаза собственному отражению. – Ты спасаешь теперь не только Дашу. Но и себя. А на войне как на войне! Жертвы неизбежны, – и продолжаю методично, почти с ожесточением, кромсать остатки волос, гоняя насадку против их роста. Наконец, готово. Передо мной в зеркале, в облаке мелких светлых волосков, стоит бледный пацан лет семнадцати, с коротко стриженной, почти под ёжик, головой и огромными, напуганными до боли глазищами. Это я? Я… Даже не верится. Никогда, с самого детства, когда себя такой не видела.
Вспоминается одна история, что крепко запала мне в душу, глубоко и болезненно, и в Хойчжоу, глядя на свои короткие волосы в зеркале, я вспомнила её с новой, пронзительной ясностью. Едва мне исполнилось девять лет, как сильно простудилась после долгой игры в снегу. Сначала просто сопли и температура, но амбулаторное лечение не помогало, состояние ухудшалось с каждым днём. Кашель становился всё глубже, лающим, раздирающим горло. И в один из вечеров, испугавшись, что я от сильного приступа задохнусь прямо у них на глазах, родители в панике вызвали «Скорую помощь».
Меня, завёрнутую в одеяло, отвезли в детскую больницу – огромное, пахнущее хлоркой и кашей здание. Там, после рентгена, поставили диагноз, который просмотрела наша участковый педиатр: двустороннее воспаление лёгких. Слово «воспаление» звучало страшно, а «двустороннее» – почти как приговор.
Сразу начали колоть антибиотиками – эти уколы в мягкое место я ненавидела больше всего на свете, и кормить горькими таблетками. Пришлось пролежать в общей палате с тремя другими девочками две бесконечные недели. Мир сузился до белых стен, стука капельниц и тихого плача по ночам. Мама навещала почти каждый день, принося домашние котлеты в баночке, папа, сильно занятый на работе, приходил только дважды, но его визиты были подобны празднику. Он-то во время последнего посещения, гладя меня по голове, и заметил, замерши на полуслове, что у меня в волосах… кто-то копошится. Не песчинка, а именно нечто живое.
Мама ахнула, всплеснула руками, наклонилась и чуть не вскрикнула: вши! Позвали дежурного врача, тот, посветив фонариком, мрачно подтвердил, а когда проверил остальных девчонок, что лежали со мной, его лицо нахмурилось, как туча: педикулёз оказался у всех четверых.
Нас всех, плачущих и испуганных, тут же отвели в процедурную ванную, где, невзирая на слёзы, сопли и протесты, холодные руки санитарки грубо постригли всех под машинку, под ёжик. Я с ужасом смотрела, как на кафельный пол падают мои длинные русые косы. Они казались мне частью личности, моей девичьей силой. А теперь это была просто мокрая, отвратительная куча.
Из того помещения, с платочками на голове, вычищенные до красного, болезненного хруста едким хозяйственным мылом, вышли не четыре девочки. Вышли четыре несчастных, обритых, похожих на мальчишек-заключённых создания. Мы не смотрели друг на друга, нам было стыдно. Волосы потом, правда, отросли довольно быстро, уже к осени я снова могла заплести хвостик. Но шок, пережитый от их почти мгновенного, насильственного лишения, этот стыд и ощущение уродства – остались в сердце глубокой, незаживающей царапиной.
И вот теперь, двадцать лет спустя, ситуация повторилась, но с той одной, огромной разницей, что на сей раз я сама решилась на это кардинальное изменение собственной внешности. Добровольно. Холодной рукой, держащей жужжащую машинку. И без этих противных, ползающих насекомых, к счастью. Мне не было стыдно, а страшно и горько. Но это мой выбор, акт отчаяния и тактика. И в этой добровольной жертве, как ни парадоксально, таилась крошечная крупица силы, которой не нашлось у той плачущей девятилетней девочки в больничной ванной. Я больше не чувствовала себя беспомощной жертвой.
Прибираю за собой, чтобы не забилась канализация. Собираю волосы в пакет, связываю его и бросаю в ведро. Принимаю душ, чтобы нигде не кололось. Вода смывает последние следы прежней меня. Внешне, по крайней мере, внутренне я всё так же Маша Исаева, хотя скоро даже в этом, кажется, начну сомневаться. Потом, понимая, что так нужно, для храбрости и забвения, выпиваю маленькую бутылочку коньяка из мини-бара. Тёплая волна разливается внутри, становится полегче. Ситуация уже не кажется такой безысходно страшной, а я – жуткой уродиной. Успокаиваю себя тем, что волосы отрастут. Было бы на чем их отращивать. Главное – жить.
Поутру Даша просыпается, потягивается, и её взгляд натыкается на меня. Смотрит, как на привидение без мотора, несколько секунд, не понимая. Хлопает длинными ресницами и… неожиданно заливается звонким, беззаботным смехом. Тычет в меня пальчиком и говорит сквозь смех, что я теперь такая смешная, как клоун в цирке.
«Слава Богу, не испугалась», – проносится облегчённая мысль, а вслух, садясь на край кровати, мягко объясняю девочке суровую правду: ей придётся пройти через такую же процедуру.
– Это что, такая игра? Мы становимся мальчиками? – её глаза загораются любопытством, а не страхом.
– Да, Дашуня. Это очень важная игра. Нам нужно обмануть злых разбойников, чтобы они нас не нашли.
– А они страшные и опасные?
– Ну, я бы не сказала, что уж такие опасные, но… очень противные и назойливые, – корчу смешную, преувеличенно брезгливую мордочку, и Даша снова заливается смехом, уже вовсю включившись в «игру».
Затем я, уже почти набравшись опыта, но с дрогнувшим от жалости сердцем, избавляю голову девочки от её прекрасных, светлых, шелковистых волос. Они падают, как одуванчиковый пух. Вскоре мы стоим посреди номера и смотрим друг на друга – два лысых пацана в пижамах.
– А теперь – самое интересное! Одеваться! – говорю бодрым тоном и достаю купленную вчера в ближайшем магазине одежду, простую и унисекс.
Вскоре перед зеркалом в прихожей – уже двое совсем других людей. Молодой, немного уставший парень лет двадцати, в потёртых джинсах, крепких зимних ботинках, тёмно-сером худи и коротком чёрном пуховике. На голове – утеплённая чёрная бейсболка, на которую накинут капюшон, почти полностью скрывающий лицо. Конечно, я без единого следа косметики. Не до неё теперь, да и было бы странно. Рядом с парнем – вертлявый, худенький мальчишка лет шести-семи. Одет точно так же, мини-копия, только куртка у него поярче – синяя, электрического оттенка, а у меня – угольно-чёрная. В больших детских глазах, лишённых обрамления волос, читается и волнение, и азарт.
Наши прежние вещи, пахнущие другой жизнью, аккуратно складываем в пакет из супермаркета и оставляем его в углу номера с краткой запиской по-английски: «Выбросите, пожалуйста». Когда сдаю ключи на ресепшене, молодая девушка принимает их с традиционной, отстранённой улыбкой. Вчера ночью дежурила другая, так что разительная перемена в облике постояльцев из номера 314 остаётся для них невидимой. Мы просто выезжаем, двое ничем не примечательных парней. Правда, она могла заметить, что при вселении значились госпожи Исаева и Воронцова, но вряд ли эта миловидная китаянка разбирается в половой принадлежности русских фамилий, написанных латиницей.
«Ещё бы документы поменять, – думаю, уже выходя на холодный утренний воздух, где таксисты зазывают пассажиров. – Жаль, не получится. Это следующий уровень сложности». И ещё у меня возникает сосущее под ложечкой опасение, что нас могут как-то остановить, заподозрить, не пустить на поезд. От идеи полететь самолётом я отказалась сразу: конспирация прежде всего, а в аэропортах контроль жёстче. Но, к собственному удивлению, садимся на скоростной поезд до города без малейших проблем. Ни один взгляд не задержался на нас подозрительно. И тут до меня доходит простая и немного абсурдная истина, от которой становится и легче, и грустнее: я совсем забыла – мы же для местных, для китайцев, в нашей новой униформе и без волос, все на одно лицо. Мы стали частью безликой толпы, двумя каплями в людском море. И в этой анонимности сейчас – наше спасение.
Через пару часов неспешного путешествия на поезде до меня начала доходить вся глупость совершённой мной ошибки. Думала, что Китай, конечно, страна огромная. Но все-таки не как Россия, не бескрайняя. Потому наивно полагала, что от Пекина до Хойчжоу, города где-то на юге, доберусь за какие-нибудь несколько часов, максимум полдня. Когда же, наконец, дождавшись более-менее устойчивого сигнала, прочитала в интернете реальные цифры, что время в пути составляет больше двадцати часов, да и то с несколькими пересадками, сначала просто села и растерялась, уставившись в экран. Огромное расстояние на карте вдруг обрело физический, пугающий масштаб.
Но потом, сделав глубокий вдох, взяла себя в руки – в который раз уже, у меня это, кажется, становится хорошей и единственно возможной привычкой – и, решительно подхватив сонную Дашу на руки вместе с нашим скромным багажом, вышла на следующей же остановке. Благо, поезд наш буквально тащился по каким-то серым промышленным пригородам, мелькали однотипные высотки и склады, и как мне позже, с трудом, объяснила проводница на ломаном английском и языке жестов, мы даже за пределы Большого Пекина, этой гигантской агломерации, ещё не выбрались. Не уехали, а так, прокатились. Эта мысль вызвала горькую усмешку.