рассказ. Глава 6.
Глава 6.
Обещание показать жеребёнка Демка сдержал на следующий день после покоса. Он подошёл к калитке тётки Софьи, когда солнце уже клонилось к вечеру, отбрасывая длинные, усталые тени.
— Лида! — голос его прозвучал резко, без обычной насмешливой тягучести. — Идём. Покажу, что обещал.
Она вышла, вытирая мокрые от мытья посуды руки о подол.
Сердце странно ёкнуло — от страха или предвкушения, она сама не знала. Дашка, сидевшая на крыльце и чинившая сетку-авоську, уколола палец и впилась в неё взглядом, полным немой ненависти.
— Я ненадолго, — тихо сказала Лида, больше тётке Софье, которая стояла в сенях.
— Иди, иди. Только к вечеру чтобы была дома, — буркнула та, и в её голосе прозвучала необъяснимая тревога.
Они шли не к реке, а в противоположную сторону, к дальним выгонам, где стоял старый, полуразвалившийся сарай Анисима — тот самый, где родился Гром. Воздух был густым, тёплым, пахло полынью и пылью.
Демка молчал. Его молчание было напряжённым, как туго натянутая струна.
— Он где? — спросила наконец Лида, чтобы разрядить тишину.
— Внутри. В прохладе.
Действительно, внутри сарая, в сумраке, пропахшем сеном, навозом и старостью, стоял тот самый жеребёнок, уже почти годовалый, красавец вороной масти с белой звёздочкой. Он был прекрасен в своей диковатой, необъезженной грации. Увидев людей, насторожился, но не шарахнулся — узнал Демку.
— Вот, — коротко бросил Демка, останавливаясь у самого входа. — Смотри.
Она сделала шаг вперёд, забыв на мгновение обо всём. В её глазах, широко раскрытых, отразился восторг и та самая, детская, незащищённая нежность, которую она так тщательно скрывала.
— Какой… красивый, — прошептала она.
И в этот момент Демка двинулся. Не к коню. К ней.
Его руки, сильные и грубые, схватили её за плечи, развернули и прижали спиной к шершавой, холодной стене сарая.
— Демид… — успела выдохнуть она, и в глазах её мелькнул не страх даже, а полная, обездвиживающая нереальность происходящего.
Его лицо, искажённое какой-то внутренней, тёмной бурей, было так близко, что она чувствовала его прерывистое, горячее дыхание.
В его глазах не было ни уважения, ни той глубокой задумчивости, что она видела вчера. Там бушевала слепая, животная страсть, смешанная с яростью — на неё, на себя, на весь мир.
— Молчи, — прохрипел он. — Всё равно ты ничья… Ничья… — Он почти рычал, а его руки уже рвали тонкую ткань её платья у плеча.
Лида не кричала. Детдом научил — крик только разжигает.
Она замерла, будто птенец, застигнутый взглядом змеи. Её сознание отделилось от тела и зависло где-то под потолком, наблюдая за этой жуткой сценой со стороны. Мысли были ледяными и чёткими: «Вот и всё. Опять. Только теперь иначе».
Но его губы, обжигающие и жесткие, так и не коснулись её кожи. Раздался оглушительный, нелепый звук — упало старое, пересохшее корыто, стоявшее у входа.
И в следующее мгновение в проёме двери, залитый косыми лучами заката, возник Колька.
Он замер, вытаращив глаза, с выражением глубочайшего изумления на своём простодушном лице.
— Де… Дем? — выдавил он.
Мгновение висело на волоске. Демка отпрянул от Лиды, будто обжёгшись. Его лицо исказила гримаса стыда, бешенства и растерянности. Он посмотрел на Кольку, потом на Лиду — на её бледное, как полотно, лицо, на трясущиеся руки, которыми она инстинктивно прикрывала разорванный ворот.
— Чёрт! — выругался он сдавленно и, оттолкнув Кольку плечом, выбежал из сарая, скрываясь в вечерних сумерках.
Лида медленно сползла по стене на пол, на грязную, перемешанную с сеном землю. Её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью.
Колька, осторожно, как к раненому зверьку, подошёл к ней.
— Лид… Ты… ты как? Он… он тебя… — он не мог подобрать слов.
— Уйди, — прошептала она, не глядя на него. — Пожалуйста, просто уйди.
И Колька, весь перепуганный и растерянный, покорно вышел, оставив её одну в наступающей темноте сарая с красивым, ничего не понимающим жеребёнком.
Слух, как пожар по сухой траве, пронёсся по хутору ещё до того, как Лида, приведя себя в порядок, вернулась в дом тётки Софьи.
Колька, сам не желая того, проболтался Саньке, Санька — кому-то ещё. Искажённая, приукрашенная сплетня долетела до Дашки в её самом гротескном варианте: «Лида сама заманила Демку в сарай, а он, благородный, отверг её ухаживания». Ярость, копившаяся неделями, вырвалась наружу.
Когда Лида, бледная и тихая, переступила порог, Дашка набросилась на неё, как фурия.
— Ах ты рыжая стерва! — закричала она, не помня себя. — Подкидыш! Ничтожество! Ты думаешь, если ты красивая, то все мужики твои? Демку моего трогать?! Да я тебе волосы повыдергаю!
Она вцепилась в длинные рыжие волосы Лиды и дёрнула со всей силы.
Боль, острая и унизительная, пронзила кожу головы. Лида вскрикнула, не от боли, а от неожиданности, от этого нового, беспричинного насилия. Она не сопротивлялась, просто стояла, сжавшись, принимая удары и тычки, как принимала многое в своей жизни.
— Дашка! Да прекрати ты, осатанела что ли?! — рявкнула тётка Софья, входя в комнату и хватая дочь за руки. — Что творится-то?!
— Она! Эта… эта Лидка! Демку в сарай заманивала! Хотела его… его соблазнить! — рыдала Дашка, вся в слёзах и злости.
Тётка Софья посмотрела на Лиду — на её смертельную бледность, на молчаливое, закрытое лицо, на едва заметно дрожащие руки.
— Иди в комнату, — тихо, но твёрдо сказала она Лиде. — И запрись.
А Дашку, продолжавшую выть и метаться, она отвела на кухню. Долгий, тяжёлый разговор шёл за закрытой дверью. Лида, лёжа на кровати лицом к стене, слышала приглушённые голоса: гневный, рыдающий — Дашки, и усталый, настойчивый — матери. Потом тётка Софья вошла к ней.
— Рассказывай, как было, — сказала она без предисловий, садясь на край кровати.
И Лида, не поворачиваясь, монотонно, без эмоций, рассказала. Про сарай. Про жеребёнка. Про руки, вцепившиеся в плечи. Про разорванное платье. Про Кольку. Не оправдывалась, не обвиняла. Констатировала.
Тётка Софья долго молчала. Потом тяжело вздохнула.
— Ясно. Дурь мальчишеская, да злая. А ты… ты здесь, видно, покоя не найдёшь. И нам покоя не дашь. Подумаю, что с тобой делать. — В её голосе не было злобы, лишь усталая обречённость. Семья, покой в доме — это было для неё главнее любой справедливости.
Мысль о том, чтобы выгнать Лиду, уже витала в воздухе, тяжёлая и невысказанная.
Анисим тем временем боролся со своей тихой, запретной бурей. Он видел, как Лида вышла с Демкой. Видел, как вернулась одна — сгорбленная, серая, с пустыми глазами. А потом до него донеслась история от Марии, которая, как губка, впитывала все сплетни в деревне.
Любовь его, глухая и безнадёжная, превратилась в жгучую, ревнивую боль.
Он представлял себе ту тёмную сарайную темень, её испуганные глаза… И ярость к Демке, к собственному бессилию, клещами сжимала ему сердце.
Он не мог её защитить. Не мог даже подойти, спросить, не причинив ей ещё большего вреда своими неловкими чувствами. Эта мысль грызла его изнутри.
Именно в таком состоянии, мрачный и рассеянный, он вышел на следующий день в поле.
И там, на дальнем покосе, его настигла Мария. Она принесла ему обед от якобы «заботливых соседей» и, убедившись, что никто не видит, прижалась к нему.
— Слышала, что твоя красавица натворила? — начала она ядовито, запуская руку ему под рубаху. — Молодых-то пачкает…
— Отстань, Мария, — мрачно отмахнулся он, но она была настойчива.
— Чего отстань? Скучаешь, я знаю… Она тебе не пара, городская кукла. А я… я своя, простая. И тебе верная…
Она домогалась грубо, с натиском, пытаясь вытеснить из его сознания другой образ. И он, в приступе тоски и самоотречения, снова поддался — не желанию, а желанию забыться, утонуть в этом простом, грешном, не требующем душевных затрат теле. Стыд за себя и за неё потом жёг его горче самой полыни.
Бабка Дуня, всё слышала, не выходя со своего двора. Старая, сухонькая, как щепка, она дни напролёт копошилась в огороде или пряла шерсть у окна.
Её чёрные, ещё живые глаза видели больше, чем думали. Видела она, как тоскует Анисим, как метается Дашка.
Видела и молчала, потому что знала — жизнь всё расставит по местам. Но в её старческом сердце к Лиде рождалась тихая жалость.
Девушка была чужая, да, но несчастная, как побитый щенок. И бабка Дуня, перебирая картошку в погребе или поливая грядки, иногда бросала в сторону дома Софьи тяжёлый, неодобрительный взгляд. Выгонять — последнее дело. Грех.
Решение назревало. Дашка, подогретая сплетнями и собственной ревностью, довела мать до белого каления.
— Или она, или я! — заявила она ультиматумом, рыдая. — Я не могу видеть её! Она всё испортила! Демка из-за неё как бешеный ходит, на меня и смотреть не хочет!
Тётка Софья, измученная скандалами, тяжёлой работой и теперь ещё этим раздором в доме, сломалась.
— Ладно, — сказала она устало. — Пусть едет. Может, в городе ей лучше будет.
Она позвала Лиду на кухню. Лида пришла, уже всё понимая без слов. Её лицо было прозрачным от бессонницы.
— Дитятко, — начала тётка Софья, глядя в сторону. — Вижу я, тебе тут не сладко. И нам… покоя нет. Надо, видно, тебе обратно ехать. В город. Может, работу там найдёшь, устроишься. А здесь… здесь тебе жизни не будет.
Лида не стала ни умолять, ни оправдываться. Она просто тихо кивнула. Это было похоже на приговор, который она давно ожидала. Мир, начавший было её принимать, снова отталкивал. Как и всегда.
— Я уеду, — сказала она без эмоций. — Только денег на билет…
— Денег дадим, — быстро отозвалась тётка Софья, с облегчением ухватившись за эту практическую деталь. — Собирай свои вещи. Послезавтра отвезём тебя на станцию.
Слово было сказано. Судьба, едва давшая надежду, снова делала крутой поворот. А в душе Лиды, казалось, уже не оставалось места ни страху, ни боли. Только холодная, пустая тишина. Тишина перед новой, бесприютной дорогой.
Решение было принято.
Чемодан — вернее, тот самый узелок — стоял у порога. Завтра утром тётка Софья должна была отвезти Лиду на станцию. В доме витала тяжёлая, нездоровая тишина. Дашка, добившись своего, избегала Лиду, но в её глазах уже не было торжества — лишь усталое, пустое напряжение.
Вечером, когда сумерки сгустились в полноценную темноту, а на горизонте начали накапливаться тяжёлые, сизые тучи, в дом ввалился Анисим.
Он пришёл незваным, что было странно. Его лицо, обычно замкнутое, сейчас напоминало грозовую тучу.
Он не поздоровался, его взгляд, острый, как шило, сразу нашёл Демку, который, мрачный и потухший, сидел в углу, вертя в руках недоуздок.
— Выходи, — бросил Анисим, и в его голосе был такой металл, что Демка поёжился.
Демка медленно поднялся и, не глядя, вышел вслед за отцом во двор, в наступающую, душную предгрозовую темноту.
Анисим отшагнул от дома к колодцу, развернулся и, не дав сыну слова сказать, ударил его — не кулаком, а открытой ладонью по лицу, с такой силой, что тот пошатнулся.
— Ты… скотина, — прошипел Анисим, и голос его дрожал от сдержанной ярости. — Беспамятная, слепая скотина!
Демка, прижав ладонь к горящей щеке, смотрел на отца дикими глазами.
— Что я тебе сделал?!
— Не мне! Ей! — Анисим ткнул пальцем в сторону дома, где за тонкими стенами была Лида.
— Ты думал, что?Что её можно прижать в тёмном углу, а потом плюнуть и забыть? Она же… — Он запнулся, глотая ком. — Она же ломкая. Совсем. Как стебель. И ты… ты чуть не сломал. На всю жизнь.
— Я ничего не сделал! Колька помешал! — выкрикнул Демка, но в его голосе уже не было оправдания, лишь стыд и злоба на себя.
— А хотел? — в упор спросил Анисим. — Хотел сделать? Ответь, как мужчина!
Молчание было красноречивее крика. Демка опустил голову. Начали падать первые тяжёлые капли дождя.
— Вот что, — Анисим говорил уже тише, но каждое слово било, как молот. — Она завтра уезжает. И хорошо. Потому что с такими, как ты, ей здесь делать нечего. Ты не мужчина. Ты щенок, который кусает того, кто слабее, потому что сам боек только на словах. Иди. И чтобы я тебя возле этого дома, пока она тут, не видел. Понял?
Демка резко поднял голову. В его глазах, отражавших вспышки зарниц, бушевала буря не меньшая, чем в небе. Он что-то хотел сказать, но лишь с силой плюнул себе под ноги, развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ливне, который обрушился на землю с внезапной яростью.
Анисим стоял под дождём, промокая насквозь, и смотрел ему вслед. Гнев уходил, оставляя после себя горькую, беспомощную усталость. Он думал о том, что только что защищал честь девушки, которую сам мысленно желал, и это знание жгло его изнутри стыдом.
Днём, когда Лида вышла к колодцу за водой для последних сборов, её подстерегла Мария.
Женщина вынырнула из-за угла соседского сарая, мокрая, растрёпанная, с глазами, горящими озверевшей ревностью.
— А, подлая тварь! — зашипела она, блокируя дорогу. — Молодых не хватило, на моего мужика глаз положила? Видела, как он за тобой похаживает, старый дурак?
Не выйдет! Я тебе рожу-то поцарапаю, красавица ты наша рыжая!
Она бросилась на Лиду, целясь длинными, грязными ногтями в лицо. Лида инстинктивно отшатнулась, прикрываясь ведром. Вода расплескалась. Она не кричала, не звала на помощь, лишь пыталась уворачиваться от диких взмахов. Унижение было таким знакомым, таким… обыденным. Казалось, весь мир хочет её ударить, оцарапать, изгнать.
— Отстань от неё, дура пьяная!
Рык, прозвучавший рядом, был настолько низким и страшным, что Мария замерла.
Анисим, словно из-под земли выросший, встал между ними. Он схватил Марию за запястье так, что та взвизгнула.
— Видела? — оскалился он. — Это ты за мной похаживаешь, как сука бешеная! А к ней не подходи. Слышишь?. Тронешь — костей не соберёшь.
Он оттолкнул её, и та, бормоча проклятия, но струсив, поплелась прочь, оборачиваясь злобными взглядами.
Анисим обернулся к Лиде. Она стояла, прижимая мокрый подол платья, вся белая, с двумя алыми царапинами на шее.
— Прости, — хрипло сказал он, не в силах смотреть ей в глаза. — Это… это всё из-за меня. Не твоя вина.
— Виновата всегда я, — тихо, без интонации, ответила Лида и, подняв пустое ведро, пошла обратно к дому. Анисим смотрел ей вслед, и в его душе его была такая боль.
Настало утро отъезда. Телега тётки Софьи была уже подана. Узелок Лиды лежал на сене. Дашка, бледная, наблюдала из окна.
Лида уже поставила ногу на колесо, чтобы забраться в телегу, как вдруг раздался твёрдый, не допускающий возражений голос:
— Стой.
Все обернулись. Анисим шёл через двор, широко и решительно шагая. Он подошёл вплотную, взглянул на тётку Софью.
— Не поедет она, Софья.
— Как это не поедет? Мы решили…
— Я решил иначе, — перебил он. Его зелёные глаза горели холодным, непреклонным светом. — Выгнали вы её. Хорошо. Теперь я её принимаю. Ко мне. В дом. Будет у меня работница по хозяйству. Квартиру платить не надо, работой себя кормить будет. — Он повернулся к Лиде, и взгляд его смягчился на один градус. — Иди собирай вещи. Ко мне.
Вокруг повисла ошеломлённая тишина. Тётка Софья открыла рот, чтобы возразить, но встретила такой взгляд, что слова застряли. Это был не вопрос, а утверждение. Закон хутора: кто сильнее и решительнее, тот и прав.
Лида стояла, не в силах пошевелиться. Это был не выход. Это был прыжок из огня в полымя, о котором шепталась вся деревня.
Но это был все- таки шанс. Шанс остаться. И в её опустошённой души вдруг дрогнула какая-то струна — не надежды, а отчаянной решимости принять любую данность.
Она молча слезла с телеги, взяла свой узелок и, не глядя ни на кого, пошла за Анисимом через двор к его одинокому дому с высокой калиткой.
Весть об этом разнеслась мгновенно. И пока одни качали головами, а другие посмеивались, к дому Анисима, опираясь на палочку, пришла бабка Нюра. Она вошла в горницу, где Анисим грубо указывал Лиде, куда ставить её скарб, и ударила палкой об пол.
— Анисим! Дурак ты, право! Девку молодую в дом одинокий мужик берёт! Да что люди скажут? Да она сгинет тут от пересудов!
Она повернулась к Лиде, и в её старческих, мудрых глазах была только жалость.
— Иди ко мне, дитятко. У меня светёлка пустая. И работа по дому найдётся, и пригляжу я за тобой, как за внучкой. Тебе здесь, с ним, — она кивнула на хмурого Анисима, — не житьё. Люди засмеют, затем затравят.
Это было разумно. Правильно. Спасительно. Лида посмотрела на Анисима. Тот стоял, сжав кулаки, его челюсти ходили ходуном. Он понимал правоту старухи. Но отпустить… Отпустить теперь, после своего рыцарского жеста, значило признать поражение, оставить её на милость тех же пересудов, но уже под крылом старухи, где он не сможет её… видеть.
— Пусть сама решает, — глухо сказал он.
Все взгляды устремились на Лиду. Она посмотрела на доброе, морщинистое лицо бабки Нюры. На твёрдый, непроницаемый профиль Анисима. И выбрала огонь, а не тихий, жалостливый угол.
— Я… я останусь здесь, — тихо сказала она. — Я работница. Я отработаю.
Бабка Нюра тяжело вздохнула, покачала головой и, бросив Анисиму на прощанье: «Смотри ты…», ушла. Решение было принято.
Тем временем Дашка, узнав, что Лида не уехала, а поселилась у Анисима, почувствовала не ярость, а ледяной ужас. Теперь та была рядом. Всегда на виду. И Демка… Демка после истории с сараем и отцовской взбучки ходил мрачнее тучи, но поглядывал в ту сторону всё чаще. Нужно было действовать. Отчаянно, наверняка.
Она подстерегла его у реки, когда он купал Грома. Подошла близко, опустив глаза.
— Дем… — голос её дрожал искусно наработанной дрожью. — У меня… к тебе разговор. Важный.
— Говори, — буркнул он, не глядя.
— Я… Я, наверное, беременна, Дем. От тебя.
Он замер так, будто его ударили обухом по голове. Медленно повернулся. В его глазах мелькнуло сначала недоверие, потом паника, потом тупая покорность судьбе.
— Когда? Как? — выдавил он.
— Помнишь, на Троицу, в лесу за околицей? — она солгала без тени смущения. Это была её последняя ставка. Капкан захлопнулся.
Демка долго смотрел на неё, потом опустил голову. Вся его буйная, дикая сила куда-то ушла. Остался сломленный, загнанный зверь.
— Ладно, — прошептал он. — Значит, так. Женимся.
Дашка не почувствовала радости. Только ледяное, пустое удовлетворение. Она выиграла битву. Да и как мать София отнесётся к этому. Ей ведь всего-то лишь пятнадцать годков.
Да и Демку она обманула, что беременная.
Продолжение следует...
Глава 7