рассказ. Глава 7.
Глава 7.
Свадьба Демида и Дашки была сыграна быстро, будто стыдясь самой себя. Не было ни весёлого гама, ни разудалых песен до утра. Всё прошло тихо, скомкано, по-казённому.
Демка стоял под венцом в церкви соседнего села бледный, с застывшим лицом, похожий на приговорённого.
Дашка, в простеньком платье, перешитом из материного, пыталась улыбаться, но её чёрные глаза были полны не радости, а лихорадочного, испуганного торжества.
Она поймала свою птицу, но птица была с подбитым крылом и смотрела в сторону.
Лида не пошла на свадьбу. Она осталась в доме Анисима, усердно скребя пол в сенях, чтобы заглушить тяжёлый гул церковного колокола, доносившийся с ветром.
Анисим ушёл, как полагается родственнику, и вернулся рано, мрачный, принёс с собой запах дешёвого вина и безысходности.
— Обвенчались, — бросил он, снимая шапку. Больше ни слова.
Так началась их новая, странная жизнь под одной крышей.
Жизнь в доме Анисима была размеренной и молчаливой, как ход старых стенных часов.
Лида стала его работницей, тенью, тихим призраком.
Она вставала раньше него, топила печь, готовила простую еду — щи, картошку, кашу. Убирала, стирала грубое бельё, до блеска выскабливала чугунки.
Работала не за страх, а за совесть, будто пытаясь этим трудом выплатить невидимый долг, отгородиться от странного, тяжёлого чувства, которое начало прокрадываться в её сердце.
Анисим был суров, немногословен, но справедлив.
Он никогда не переступал порог её светёлки, отгороженной в сенях, говорил с ней только о деле: «Сено надо ворошить», «Картошку пора окучивать».
Но иногда, застав её за работой, он мог неожиданно протянуть кружку с парящим чаем: «Пей, замерзла» или бросить на стол горсть лесных орехов: «На». И в этих простых жестах было больше тепла, чем в тысячах слов.
Анисим же страдал молча и тяжко. Его любовь к Лиде была немой агонией.
Он ловил себя на том, что часами мог смотреть, как она, наклонившись над корытом, полощет бельё, как солнечный луч играет в её рыжих, собранных в тугой узел волосах, как тонкие пальцы ловко управляются с иголкой.
Он ненавидел себя за эти мысли, за эту дрожь в коленях, когда она случайно касалась его руки, передавая миску.
Он, немолодой , бывает грубым мужиком, весь пропахший конским потом и табаком, — и она, хрупкое, неземное создание, пылинка, занесённая в его жизнь бурей.
Иногда по ночам он выходил во двор и до хрипоты курил, глядя на тёмное окошко её светёлки, за которым горела свеча, и думал, что лучшим исходом для неё был бы отъезд. Но отпустить уже не мог.
Цепенел от одной только мысли.
Мария не унималась. Известие о том, что Лида живёт теперь в доме Анисима, свело её с ума. Ревность, злоба и уязвлённое тщеславие кипели в ней. Она решила действовать.
Однажды, когда Анисим уехал в лес за дровами, а Лида была одна в доме, Мария явилась на порог.
Она была нарядная, кричащая, с густо наведёнными бровями.
— Хозяина дома нету? — сладко спросила она, проходя в горницу без спроса.
— Нет, — коротко ответила Лида, продолжая месить тесто.
— А я подожду. Дело есть, — Мария уселась на лавку, устремив на Лиду ядовитый взгляд.
— Привыкла тут, я смотрю. Хозяйничаешь. Только недолго тебе осталось. Знаешь, какая у Анисима женщина была? Самая красивая в округе. Я. И буду.
Он ко мне вернётся. А тебя… тебя, подкидыша, тут же с позором выставят.
Он тебя только для виду держит, дуру. Ночью-то ко мне приходит, в баню, как раньше…
Лида не ответила. Но рука её, мешающая тесто, замедлилась. Мария, довольная эффектом, продолжала отравлять воздух сплетнями и намёками, пока наконец не ушла, оставив после себя тяжёлый шлейф дешёвых духов и отравы.
Лида достояла до вечера. Когда Анисим вернулся, она молча поставила перед ним ужин. Он взглянул на её замкнутое, каменное лицо.
— Что случилось?
— Мария приходила. Ждала вас, — без интонации сказала Лида и вышла.
Анисим понял всё.
Весь следующий день он провёл в мрачной, кипящей ярости. Больше Мария на порог не показывалась — видимо, встречный «разговор» с Анисимом произвёл эффект. Но семена сомнения и боли были уже посеяны.
Бабка Дуня, наблюдая за этой немой драмой со своего огорода, стала относиться к Лиде иначе. Сначала было просто любопытство и жалость. Потом — уважение.
Девушка, несмотря на все пересуды, держалась с удивительным достоинством.
Не роптала, не искала сочувствия, работала до седьмого пота.
— На, дитятко, редьки возьми, у меня проросла. С мёдом хорошо, от кашля. — И, оглянувшись, добавляла шёпотом: — Не слухай ты, милая, злых языков. Змеиное это отродье — Мария. А Анисим… Он хоша и медведь, а душа не каменная. Терпи.
Эти редкие, тёплые слова становились для Лиды глотком воды в пустыне её одиночества. Она начинала видеть в старой женщине тихую, мудрую свою союзницу.
И вот, среди этой тихой войны, случилось непоправимое.
Лида вдруг поняла, что влюблена. Не в Демку, не в призрачного принца, а в этого самого Анисима — угрюмого, молчаливого, с руками, исколотыми щепками, и с глазами цвета лесной чащи.
Она влюбилась в его скупую заботу, в его тяжёлую поступь по дому, в тот бережный, невысказанный покой, который возник между ними.
Это чувство пугало её больше всего на свете. Оно было таким же безнадёжным, как её собственная судьба.
Она скрывала его за семью замками, за маской безразличия, за ещё более усердной работой.
Но иногда, когда он, не видя её, стоял у окна, задумчивый и печальный, ей хотелось подойти и просто прикоснуться к его широкой спине, почувствовать тепло живой, страдающей плоти. Она с ужасом ловила себя на этих мыслях и пугалась.
А тем временем в молодой семье Демида и Дашки трещина, замазанная венчанием, росла. Беременность Дашки почему-то не проявлялась. Месяц, другой, третий. Живот оставался плоским.
Демка, сначала погружённый в апатию, начал всматриваться. Однажды вечером, после того как Дашка в очередной раз отказалась идти к повитухе-знахарке, сославшись на недомогание, он накрыл её у печи.
— Где же он, твой ребёнок-то? — тихо, но так, что по спине пробежали мурашки, спросил он.
— Рано ещё… не видно… — залепетала Дашка, бледнея.
— Врешь, — констатировал он. В его глазах не было даже гнева, лишь ледяное, окончательное разочарование. — Ты и тогда солгала. Всё солгала.
Он не кричал, не бил её.
Он просто повернулся и вышел из избы. А наутро весь хутор узнал, что Дашка обманом вышла замуж, симулировав беременность.
Позор пал не только на неё, но и на её семью. Тётка Софья запиралась дома, не показываясь людям на глаза. Демка же стал приходить всё чаще к дому отца.
Не заходить, а стоять у калитки, курить, смотреть на дверь, за которой была Лида. Его молчаливое, полное мучительного раскаяния присутствие стало ещё одним тяжёлым камнем на душе у Анисима и Лиды.
Однажды ночью разыгралась страшная гроза. Лида всегда боялась грозы — в детдоме от раскатов грома не было спасения. Её била дрожь.
Услышав, как она вскрикивает от очередного оглушительного раската, Анисим в одной рубахе ворвался в её светёлку. Он увидел её сидящей на кровати, съёжившейся, с лицом, мокрым от слёз.
Не думая, не рассуждая, он сел рядом, обнял её жёсткими, сильными руками и прижал к своей груди, к её губам подкатился комок от запаха конюшни, дождя и мужчины.
— Тихо… тихо, девонька… Ничего… Я тут…
Она не оттолкнула его. Она вцепилась в его рубаху, как тонущий, и разрыдалась, выплёскивая всё — страх, боль, тоску и ту самую, запретную любовь.
Он держал её, гладя по влажным от пота волосам, и в его душе рухнула последняя плотина.
Он понял, что не может больше. Не может быть просто хозяином.
Гроза стихла. В доме воцарилась хрупкая, звенящая тишина, нарушаемая только их прерывистым дыханием. Они сидели, не отпуская друг друга, и оба знали, что обратного пути нет.
Знойное, неподвижное лето сменилось душными августовскими ночами, полными тревожных запахов спелой полыни и грозового предчувствия.
В доме Анисима и Лиды, после той грозовой ночи, воцарилось новое, хрупкое и пугающее понимание.
Они не говорили о случившемся. Слова застревали в горле, обжигая стыдом и страстью.
Но взгляды их теперь находили друг друга чаще, задерживались дольше, в тишине между ними висело невысказанное признание, тяжёлое, как свинец, и сладкое, как грех.
Демка, сгорбленный под бременем собственной ошибки и пустого брака, стал тенью у отцовской калитки.
Однажды, когда Лида вышла вечером вылить помои, он шагнул из темноты, заставив её вздрогнуть.
— Лида… — голос его был хриплым, будто он не говорил днями. — Я… я не за тем. Сказать хочу. Только сказать.
Она замерла, сжимая ручку ведра, готовая к бегству.
— Прости. Мне. Если можешь. Я… я был тварью. Не оправдаться. Знаю. — Он говорил, глядя в землю у её ног. — И за то, что с Дашкой… это тоже из-за злости. На себя. На неё. На весь свет. Я… я сломавшийся. Но ты… ты не виновата. Ни в чём.
Он поднял на неё глаза. В них не было прежнего огня, лишь глубокая, взрослая усталость и боль.
— Я уезжаю. С Громом. Далёко. Может, навсегда. Здесь мне… нечем дышать.
Он ждал ответа. Хоть слова. Но Лида молчала. Простить? Она не умела. Забыть — тоже. Она лишь кивнула, коротко, и быстро зашла обратно в дом, за спиной у неё повисло его тяжёлое, одинокое: «Прощай».
Дашка, узнав, что муж задумал бежать, превратила свою ненависть в открытую войну.
Униженная разоблачённой ложью о беременности, она винила во всём Лиду. Встретив её у колодца, она не кричала, а шипела, как змея:
— Довольна? Разбила семью. Сначала отца, теперь сына свела с ума. Колдовством своим, рыжая ведьма !
Он уедет — я на себя руки наложу. Клянусь. Иди к своему старику, греховодница! Вы друг друга стоите!
Её ревность была чёрной и всепоглощающей.
Она следила за Демкой, рыдала ночами, умоляла остаться, но в её глазах горела не любовь, а собственническая ярость. Потерять то, что завоевала обманом, было для неё хуже смерти.
План Демки созрел от отчаяния. Он не мог вынести соседства, взглядов, памяти.
И в его воспалённом мозгу родился дикий, отчаянный замысел — выкрасть Лиду.
Увезти её далеко, на Громе, в степи, где нет ни Анисима, ни Дашки, ни прошлого.
Он видел в этом искупление и новое начало. Он стал готовиться тайно, копить скудные деньги, припасы. Безумие любви, превращённой в одержимость, ослепляло его.
А между Анисимом и Лидой случилась вторая ночь.
Не во время грозы, не в порыве страха, а в тихую, душную ночь, когда луна была огромной и жёлтой. Он зашёл в её светёлку, не спрашивая, и она его не прогнала.
Это была не нежность, а греховная, отчаянная страсть, в которой смешались боль, одиночество и запретная любовь.
Они не говорили ни слова.
Утром он ушёл до рассвета, а она лежала, глядя в потолок, и понимала, что перешла черту, из-за которой нет возврата. В её душе не было раскаяния, лишь странное, пугающее спокойствие. Она знала , что полюбила его всем сердцем.
Через месяц её догадка стала уверенностью. Тошнота по утрам, головокружение, странная усталость. Она, выросшая среди множества детей, узнала симптомы.
Ужас охватил её первобытной волной. Ребёнок. От Анисима. В этом доме, среди этих сплетен. Это было и падением, и чудом одновременно. Жизнь, зародившаяся в ней, была одновременно её самым большим грехом и единственным, что по-настоящему принадлежало только ей. Это ее и Анисима кровиночка.
Мария, с её звериным чутьём, что-то учуяла. Видела, как Анисим стал ещё мрачнее, но в глазах его появилась какая-то новая, тревожная искра. Решила нанести последний удар. Подкараулила его на сеновале, когда он ворошил сено. Заблокировала выход, скинула с плеч кофту.
— Анисим… Ну что ты мучаешься с этой дикаркой? Она тебя в гроб забьёт с своим сиротством. Я — твоя. Всегда была. Давай, как раньше… Забудем всё…
Она прильнула к нему, но он отшатнулся, как от гадюки. В его глазах вспыхнуло не желание, а отвращение.
— Кончилось, Мария. Всё. Тронешь её — живьём закопаю. Иди уже с Богом!
Он сказал это так тихо и так страшно, что она, обозвав его последними словами, ушла. Но Лида, случайно оказавшаяся неподалёку с корзиной для яиц, всё видела. И в её сердце, уже переполненном страхами, заполыхала дикая, незнакомая ревность. Теперь он был её. Её и ребёнка под сердцем. Больше ничьим.
Демка, узнав о планах отца (слухи о возможной беременности Лиды уже ползли по хутору), окончательно потерял голову.
В ночь перед запланированным побегом, в пьяном угаре отчаяния и ярости, он пришёл к Дашке.
Не из желания, а из ненависти — к ней, к себе, к миру.
Она, увидев его пьяным и сломленным, не сопротивлялась, видя в этом шанс привязать его к себе навсегда хоть чем-то.
На этот раз беременность оказалась настоящей. Цепь, которую она так хотела, захлопнулась, сковав их обоих намертво.
Анисим всё знал. Видел перемены в Лиде, читал страх в её глазах. И однажды вечером, когда они сидели за скудным ужином, он поставил чашку со стуком.
— Завтра поедем в село. К батюшке. Будем венчаться, чтобы все у нас по- людски было.
Он сказал это не как вопрос, а как приговор, в котором не было места возражениям.
Но в его глазах, когда он взглянул на неё, была не суровость, а бездонная, обречённая нежность и решимость взять на себя всю тяжесть их общего греха.
— Ребёнку нужно имя. И тебе — защита. Моя фамилия. Больше я ничего дать не могу. Но это — дам.
Лида расплакалась. Впервые не от страха или боли, а от невыносимого облегчения. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Подойдя к нему обняла и он прижал её к своей груди.
Их венчание было тихим, почти тайным. Свидетелем была только бабка Дуня, строгая и молчаливая.
Лида стояла в простом ситцевом платье, слегка выдававшемся уже в талии, и чувствовала, как дрожит крупная, тёплая рука Анисима, держащая её ладонь.
Когда батюшка произнёс: «Венчается раб Божий Анисим…», в её сердце что-то щёлкнуло, как замок на двери, за которой оставалось прошлое.
И после венчания у нее на душе стало легко . Обняв крепко свою любимую жену, Анисим целовал уже не скрываясь от людских глаз.
Счастье, пришедшее к ним, было неярким, выстраданным, как первая трава после пожара.
Анисим сам мастерил колыбель, грубую, но прочную. Лида шила пелёнки из старой простыни. Они почти не говорили о любви, но она жила в каждом его жесте: в подставленном стуле, в охапке дров, принесённых до её просьбы, в том, как он порой, думая, что она не видит, касался рукой её округлившегося живота. Иногда наклонившись целовал и его и жену нежно и трогательно.
А когда пришло время, Лида родила не одного, а двух — мальчика и девочку. Близнецов. В маленькой, пропахшей дымом и лекарственными травами избе раздался не один, а два пронзительных, чистых крика — два новых голоса, вступивших в новую жизнь.
Анисим, впервые за многие годы, заплакал, стоя на коленях у постели жены. Он смотрел на этих крохотных, сморщенных существ — его крови, её крови, их общей, грешной и прекрасной тайны — и чувствовал, как рвётся внутри какая-то вековая, ржавая цепь. Он дал имена сам, без советов: мальчика назвал Иваном, в честь своего отца, а девочку — Авдотьей. Лидию , но только про себя, в глубине души, он звал своим Счастьем.
Лида, обессиленная, но сияющая каким-то внутренним, тихим светом, смотрела на него, на детей, и понимала, что нашла своё. Не лёгкое, не красивое, но своё. Место. Семью. Корни, которые, вопреки всему, проросли сквозь каменистую почву её судьбы и его одиночества.
А за окном их дома, в большом мире, продолжала кипеть своя жизнь: где-то Дашка носила под сердцем нежеланного ребёнка от нелюбящего мужа, где-то Демка, отказавшись от побега, мрачно пилил дрова для семьи, которую не хотел.
Но здесь, в этой горнице, пахнущей молоком и свежим деревом колыбели, было своё, хрупкое и прочное, перемирие с жизнью. Они были грешниками, изгоями, странной парой. Но они были вместе. И это «вместе», омытое слезами, потом и этой новой, двойной жизнью, было сильнее всех сплетен, прошлых обид и будущих бурь. Оно было просто — домом.
.
Конец..