То, что еще вчера получалось легко, происходило как-бы само собой и приносило в основном удовольствие, со временем вдруг становится обузой, если не кандалами. Ни служба, ни женщины теперь не наполняли его бытование радостью.
Все сопровождалось сплошными неудачами. Девятнадцатилетний Эжен Франсуа устал - накопились страхи, недоверие, поражения и тюрьмы. Молодая жизнь слишком бурно началась. Он боялся скуки, но радость революционного водоворота, а точнее кровиворота, оказалась слишком тяжелой ношей. И это не говоря о войне - то еще развлечение, в любые годы.
В конце сентября или начале октября 1794 года, получив приказ и соответствующий документ, обязывающий его прибыть в Брабант в расположение 28-го рекрутского батальона, Видок помчался прямо в противоположную сторону - в Аррас, домой.
Совсем не стремясь возвращаться на войну, Видок попросил содействия все у того же влиятельного в Аррасе якобинца и члена трибунала Пьера Шевалье. Тот по старой памяти уговорил Жозефа Лебона пойти навстречу - Эжену Франсуа продлили отпуск по ранению.
С другой стороны, возобновив зависимость от Пьера Шевалье пришлось опять общаться с его любвеобильной сестрой. Луиза сохранила привязанность к молодым мужчинам вообще и к Эжену Франсуа в том числе. Пришлось ему опять оценивать прелести возрастной дамы и ее безудержного темперамента усиленного всевластием брата.
Тем более, что в конце октября Луиза огорошила Эжена Франсуа известием о своем интересном положении, скрыв при этом о постоянных отношениях с офицером Национальной гвардии. Видоку дали понять, что женитьба практически неизбежна. И чтобы не навлечь гнев члена трибунала Пьера Шевалье, от которого он всецело зависел, пришлось согласиться.
Родители Видока, желая видеть сына не в тюрьме и не на войне, а рядом, одобрили этот брак. В середине ноября 1794 года в мэрии быстро зарегистрировали союз девятнадцатилетнего Эжена Франсуа и сорокалетней “с лишним” Луизы. Однако вскоре после церемонии и бурного торжества новоиспеченная супруга призналась, что беременности никакой и вовсе нет. А мезальянс оформили просто ради приличия - возраст торопил.
Теперь же их ничего не связывает. Ее отношения с лейтенантом Национальной гвардии более привлекательны, чем с дезертиром, а брак лишним не будет. Более того, чем дальше друг от друга супруги, тем безопаснее их отношения - ни претензий, ни подозрений, ни тебе скандалов. Лишь тишь да гладь да Божья благодать.
Более того, от Пьера Шевалье Эжен Франсуа получил предписание срочно убыть в Дорник, что на Западе современной Бельгии, где располагался его бывший полк - 3-й Драгунский, а ранее Бурбонский. Видок мог бы возмутиться таким отношением, но он настолько устал от всех Шевалье, что с облегчением вернулся к военной службе, от которой еще вчера стремился избавиться.
В 3-м Драгунском еще служил офицер, ветеран старого Бурбонского полка, теперь шеф-батальон и начальник штаба. Он хорошо помнил Видока по урокам фехтования, поэтому вновь вахмистр Эжен Франсуа получил место в канцелярии, где стал заниматься снабжением солдат обмундированием.
В феврале 1795 года появилась необходимость отправить знающего человека по полковым делам в Аррас. Выбор пал на Эжена Франсуа, который оперативненько отбыл туда с нарочным и прибыл уже под вечер. Внезапно, словно гром среди ясного неба, его осенило – надо навестить жену.
Стремительно темнело и знакомыми улицами, он тихо подошел к дому, где жила Луиза. Дверь во двор была надежно заперта, и, постучав и не дождавшись ответа, Видок попросил помочь соседа, который и открыл. Звук упавшей сабли услышали оба, а затем из окна сиганул какой-то полуодетый тип.
Видок погнался за беглецом и скоро настиг его в саду. Оказалось, это полковой адъютант 17-го Егерского, который находился в отпуске. Крепкого телосложения Эжен Франсуа с легкостью сопроводил его обратно в супружескую опочивальню, где тот закончил одеваться. Мужчины условились о дуэли на следующий день.
Несмотря на конспирацию, тот случай наделал шуму в городе. Несколько человек все же видели задержание адъютанта и понимали, что Луиза верностью не отличалась. Все это создало отличные условия для официального развода, что, собственно, Видок и собирался сделать. Но влиятельнейшее семейство его супруги было категорически против.
На следующий день повторилась старая история дуэли с отставным музыкантом: Видока арестовали жандармы по пути к месту поединка. Его вновь должны были заключить в пугающе знакомую тюрьму Боде. Что-то надо было делать, и Эжен Франсуа не растерялся: он потребовал встречи с народным представителем Жозефом Лебоном.
Тот, с утра занятый делами, был крайне недоволен визитом задержанного. Видок быстро предъявил свой командировочный ордер, показания соседей и самого адъютанта, который не мог отрицать произошедшее. Убедительный рассказ и назревающие слухи, порочащие Пьера Шевалье, а значит и трибунал, убедили Мстителя Народа в правоте Эжена Франсуа.
Лебон понимал, что скандал надо купировать немедленно, а потому потребовал, чтобы Видок свалил из Арраса как можно скорее. И тот понял, что ситуация может перемениться в любой момент. А потому, выполнив поручения командования полка, наскоро попрощавшись с родителями, Эжен Франсуа на рассвете следующего дня помчался обратно в Дорник.
Новые должностные обязанности Видока вообще подразумевали частые командировки. Через пару недель после возвращения из Арраса ему отдали новый приказ: догнать или найти одного из старших офицеров полка уже в Брюсселе и доставить ему необходимые документы. Получив проездные, Эжен Франсуа сел в дилижанс.
Еще при посадке Видок повстречал троих приятелей из Лилля, тех еще гуляк. Их он знал как парней с веселым настоящим и довольно темным прошлым. Каково же было его удивление, когда он увидел их одетыми в форму разных полков и в высоких званиях. Не до конца понимая, что движет "подполковником", Видок согласился принять его покровительство.
По прибытии все четверо загуляли на несколько дней. “Офицеры”, можно сказать, ввели его в новое приблатненное общество. В Брюсселе поиски старшего офицера полка ни к чему не привели, тот отбыл в Льеж, где Видок его опять не нашел, ибо он убыл в Париж. Командировочные деньги стремительно заканчивались, и Эжен Франсуа решил дождаться искомого командира в Брюсселе.
Куда он, собственно, и вернулся, и где нашел временный приют у знакомой кокотки по имени Эмилия, которая после отставки генерала Ван-дер-Нотта со службы тоже получила отставку, но у него. И теперь вынуждена была зарабатывать оказанием нежных услуг.
Вскоре Эжен Франсуа почти забыл о служебных делах и постоянно убивал время в кафе "Турецкий кофе" и располагавшимся напротив "Река Монне", где тусовались местные проститутки, воры, мошенники и шулеры. Стремясь лично убедиться в реальности происходящего, Видок спросил у одного своего нового приятеля о людях, так беспечно расстающихся с деньгами.
Ответ прозвучал неожиданно: "Да, все эти завсегдатаи – обычные, но вполне профессиональные жулики. А те, кто сюда заглядывает случайно – лохи, которые, однажды здесь, потеряв все, как правило, больше не возвращаются". После этого Видок начал многое понимать из незамеченного ранее.
Он вдруг осознал масштаб происходящего кидка и часто ловил себя на желании предупредить бедолаг, рискующих стать жертвами. Шулеры вскоре поняли, что здоровяк в форме вахмистра за ними наблюдает. Однажды вечером в "Турецком кофе" игрок, проигравший крупную сумму, объявил, что завтра отыграется, и ушел.
Тут же выигравший подошел к Видоку и как ни в чем не бывало сказал: "Признаю, сегодня фортуна на моей стороне. Я сорвал куш в десяти партиях… благодаря тем кронам, что ты мне одолжил. Возьми свои десять луидоров". Эжен Франсуа попытался было возразить, что денег ему не занимал, но ловкач просто сунул деньги ему в руку и отошел.
Видок машинально последовал за ним, и на улице тот продолжил: "Они заметили, что ты следишь, и боятся, что ты их всех заложишь. Раз тебя нельзя запугать, то они решили делиться. Теперь о деньгах можешь вообще не волноваться. Двух кофеен с тебя хватит, ведь теперь ты можешь получать от них, как и я, неплохой доход".
Вот уж воистину, не знаешь, где найдешь, где потеряешь: природная сила, навык уличных драк, слава бретера и дуэлянта, а кроме того боевой опыт неожиданно начали приносить дивиденды. Видок хотел было снова возразить, но ему объяснили, что это, в общем-то, и не воровство даже. А просто удача. И что в тыловых городах воюющих стран во всех заведениях такое творится. Кому война, а кому и блатной фарт.
После этого и возражать то не хотелось. Воспоминания об арасской юности, блатной романтики родного “Каплуна и пулярки” нахлынули с прежней притягатальностью. Вахмистр уступил место Ле Вотрену, и тот с радостью оставил деньги себе. Он вновь почувствовал себя сильным и удачливым. Он вновь видел для себя заманчивые перспективы. Короткие, но такие обольстительные. Он стал вышибалой и даже немного администратором в обоих криминальных кафе.
Совершенно неожиданно на Видока буквально свалилось благополучие. В кое то веки он наслаждался жизнью сам и поделился успехом с Эмилией — за верность, как потом говорил сам Эжен Франсуа. За верность, которой он получил ни от дочери буржуа, ни от сестры члена ревтрибунала. Но которой его наградила обычная шлюха.
Так продолжалось до конца лета 1795 года. Но ничто не может длиться всегда. Однажды вечером прямо на выходе из летнего театра, что работал в одном из городских парков, Видока задержали. В это время Брюссель был оккупирован Францией. И в целях безопасности присоединен к Республике. Потому в городе действовали законы и правоохранители другой страны.
Жандармы потребовали от Эжена Франсуа паспорт, который в 1795 году оставался новинкой в бывших Австрийских Нидерландах. Так до 1792 года именовалась Бельгия, входившая в состав Священной Римской империи. В 1794 году во Франции сделали обязательной выдачу паспортов.
В этом документе печатали девиз Первой Республики: “Единство и Неделимость”. Кроме того, в паспортах использовали республиканский календарь, который ввели еще в 1793 году. Благодаря революционной настойчивости сей документ довольно скоро стал повсеместным. Ну или почти повсеместным. Видок - не Кот Матроскин конечно. Но он дезертир, живущий в криминальном полуподполье. И, ясное дело, никаких документов у него не было. Его препроводили, как он пишет, в Маделонет.
В парижском районе Фонтан-дю-Тампль когда-то стоял монастырь Маделонет, принадлежавший Ордену Святой Магдалины. Позже по старой традиции его переделали в тюрьму с тем же названием. Поначалу там содержали только дам, говорящих “дам” за деньги, но потом и всех преступивших закон или погрязших в долгах.
После перестройки в 1793 году тюрьма сменила профиль и стала принимать политических заключенных. Там побывали, к примеру, тринадцать актеров из Французского театра, которых арестовали за симпатии к монархии, а также Николя Аппер, придумавший способ консервирования продуктов.
Уже в начале 1794 года тюрьме вернули прежнюю функцию, и в нее снова стали помещать женщин, осужденных за разные проступки или неплатежи. Потом всех узниц перевели в Сен-Лазар, а Маделонет переоборудовали в мужскую тюрьму, сделав ее как бы отделением тюрьмы Ла Форс. Но само слово разошлось и на время даже стало нарицательным. Некоторые так называли все тюрьмы, куда доставляли за нетяжкие преступления.
На первом же допросе Видок понял, что ищут не его. Точнее, его даже не узнали, и он представился как некий Руссо из Лилля, который приехал в Брюссель просто отдохнуть. Кроме того, Эжен Франсуа предложил жандармам, чтобы те за его счет съездили с ним к нему домой за документами. За деньги они согласились прихватить с собой и Эмилию.
Уехав из Брюсселя, Видок осознал, что возвращаться в Лилль опасно, там его могли арестовать и расстрелять как дезертира. Вместе с Эмилией они решили, что надо бежать. В одном из трактиров недалеко от Лилля Видок устроил конвоирам прощальный, но более чем обильный ужин, и когда те сильно нагрузились дармовым вином, сбежал из окна трактира, спустившись по простыням.
Во Франции этих Нотр-Дамов полно. Есть такой и в Лилле. Только там он ныне район города. А осенью 1795 года это был пригород. Там, в одном из постоялых дворов, Видок переоделся в приобретенный по случаю, с рук, мундир конного егеря, нацепил повязку на глаз и стал почти неузнаваем.
Но он решил не задерживаться в родных краях. Видок отвез Эмилию в Гент. Там, вполне ко всеобщему удовлетворению, сдал ее отцу, наговорил “с три короба” о благородном роде занятий их дочери в Брюсселе. А сам засобирался обратно. В Брюсселе его ждало дело, которое нравилось ему больше всего.
В Видоке снова жил прежний Ле Вотрен или Дикий Кабан, а вот тот тянулся к преступной жизни. К легким деньгам, ощущению опасности и романтике отношений лихих с лихими. Когда такая хрень, как совесть, не тяготит, а страх перед Законом не пугает. Если не вовсе, то на людях точно.
Продолжение :