Ключ скрипнул в замке слишком громко, будто кричал от боли. Лена замерла на пороге, не в силах сделать шаг внутрь. Ее квартира пахла чужими духами — тяжелыми, цветочными, как у Галины Степановны. И еще чем-то металлическим, официальным, будто здесь уже побывали не люди, а неодушевленный процесс.
— Проходи, не задерживай, — голос Дмитрия прозвучал из гостиной ровно, без эмоций, как диктор, зачитывающий инструкцию.
Она вошла, и мир сузился до деталей, которые резали глаза несоответствием. На ее диване, выбранном когда-то за мягкий салатовый цвет, «как первая трава весной», сидела свекровь. Галина Степановна методично складывала в картонную коробку со склада «ФixПpайс» сервиз — тот самый, подаренный на свадьбу от ее подруг. Каждая тарелка, каждый бокал исчезали в пучине гофрокартона с мерным, безжалостным шуршанием.
— Мы начали без тебя, Леночка, — сказала Галина Степановна, не глядя на нее. — Время, знаешь ли, деньги. Особенно время судебных приставов. Они будут через три часа.
Лена чувствовала, как подкашиваются ноги. Она прислонилась к косяку, впиваясь пальцами в шероховатую поверхность обоев, которые клеила вместе с Дмитрией четыре года назад. Он тогда смеялся, что она вся в клее, как поросенок в грязи, а потом обнял и сказал: «Наш дом. Начинается наша жизнь».
— Почему… так быстро? — выдавила она, и голос прозвучал как чужой, тонкий и надтреснутый. — Суд же только на прошлой неделе…
Дмитрий вышел из спальни. Он был в своей старой домашней футболке и тренировочных штанах, выглядел так привычно, будто просто вернулся с работы. Только взгляд был другой — не домашний, рассеянный, а сфокусированный, острый, как лезвие.
— Решение вступило в силу. Исполнительный лист на руках. Что тут тянуть, Лена? — Он говорил спокойно, даже обстоятельно, словно объяснял ребенку правила игры. — Чем быстрее все закончится, тем быстрее ты сможешь… начать все заново.
Он сделал паузу перед последними словами, и в этой паузе повисло что-то тяжелое, ядовитое.
— Но… мои вещи. Книги. Фотографии. Бабушкина шкатулка…
— Твои личные вещи, не представляющие ценности, ты заберешь, — перебил Дмитрий, открывая папку с документами. — Составлен акт. Вот, ознакомься. Все, что приобретено в браке на общие средства, является совместной собственностью. Диван, сервиз, телевизор, мебель… Техника.
Он произносил слова «совместная собственность» с особой, леденящей четкостью.
Галина Степановна поднялась с дивана и направилась на кухню. Ее каблуки отстукивали по ламинату дробный, победный марш.
— На кухне я уже почти все разобрала, сынок. Остались только эти… безделушки Лены.
Лена ринулась за ней, сердце колотясь где-то в горле. Кухня была ее территорией, священным местом, где пахло корицей по субботам и где на подоконнике жили базилик и мята.
На столе, рядом с микроволновкой, которую они выбирали вместе, долго сравнивая характеристики и смеясь над абсурдностью выбора, стояла коробка поменьше. И в ней, на груде газет, лежала чашка. Одна-единственная. Фарфоровая, тонкая, почти прозрачная, с нежным голубым рисунком — незабудки и колосья. Чашка ее бабушки, Агриппины Федоровны. Последнее, что осталось от того, другого мира, мира запаха яблочных пирогов и тихих сказок на ночь.
— Это мое, — тихо сказала Лена, протягивая руку. — Это мне бабушка оставила. Это не общее. Это… память.
Галина Степановна повернулась. В ее глазах не было злобы. Была холодная, чистая убежденность.
— Память, говоришь? А где доказательства, Леночка? Чек сохранился? Дарственная? Нет? — Она мягко, но неумолимо отодвинула руку Лены. — Значит, спорное имущество. Приобретено в период брака? Приобретено. Значит, общее. А общее, — она взяла чашку и посмотрела на свет, будто оценивая качество фарфора, — будет продано. Или пойдет в счет твоей доли. У те же огромный долг перед Димой, ты не забыла? За ту поездку к твоей тетке в Питер? За лечение твоей матери?
Лена отступила, будто ее ударили. Долг. Эта абстракция, которую Дмитрий оформил на нее «для простоты», когда действительно нужно было помочь маме. Он тогда говорил: «Мы же семья. Что твое, то мое, и наоборот». Теперь это «наоборот» обернулось петлей.
— Мама… ты знаешь, на что эти деньги пошли, — прошептала она.
— Знаю, — кивнула Галина Степановна. — Но суду-то что с того? Бумага есть бумага. Факты, Леночка, голые факты.
Она бережно, почти нежно, завернула чашку в газету — в статью о новых мерах социальной поддержки — и уложила в коробку. Звук, с которым фарфор коснулся картона, был тихим и окончательным, как щелчок закрывающейся могильной плиты.
Лена закрыла глаза. В ушах зазвенело. Она вспомнила, как бабушка, уже почти слепая, нащупывала пальцами рисунок на этой чашке и говорила: «Это про жизнь, Ленусь. И колосок, и цветочек. И труд, и красота. Помни».
— Дура наивная, — прозвучал с порога голос Дмитрия. Он говорил не с ненавистью, а с усталым, почти отеческим раздражением. — До сих пор не понимаешь, как мир устроен. Не на эмоциях. На бумагах. На фактах.
Он подошел, взял со стола акт и протянул ей вместе с ручкой.
— Распишись здесь, что ознакомлена и претензий не имеешь. Так будет проще всем.
Лена посмотрела на бумагу. Ряды строчек, пункты, подпункты. Ее жизнь, ее пять лет брака, ее дом — сведенные к перечню предметов и их оценочной стоимости. И где-то там, в пункте 17, должно быть, значилась «Чашка фарфоровая, 1 шт.».
— Я… не могу, — выдохнула она.
— Не можешь? — Дмитрий мягко, но властно взял ее за локоть и подвел к столу. Его пальцы были теплыми, знакомыми, и от этого контраста с ледяным тоном стало еще страшнее. — Лена, посмотри на меня.
Она подняла глаза. Его лицо было близко. Те же морщинки у глаз, которые появлялись, когда он искренне смеялся. Те же губы, которые говорили ей когда-то слова любви. А сейчас они говорили:
— Ты хочешь, чтобы приставы пришли? С понятыми? С описью и арестом? Это будет унизительно. И для тебя, и для меня. Я не хочу тебя так унижать. Подпиши. Забери свои личные вещи и уходи. Чисто, цивилизованно.
В его словах была извращенная забота. Он предлагал ей безболезненный выход, где болью была сама капитуляция.
— А где… мои личные вещи? — спросила она, чувствуя, как в горле встает ком.
— В спальне. Коробки у кровати.
Лена медленно пошла по коридору, чувствуя на себе два взгляда — тяжелый, оценивающий свекрови и спокойный, уверенный мужа. Спальня. Их комната. Большая кровать, которую Дмитрий тащил на пятый этаж на себе, ругаясь, но сияя от гордости. Фотография на тумбочке — они в Геленджике, оба загорелые, мокрые после моря, обнимаются.
На ее стороне кровати стояли три коробки из-под обуви. Она наклонилась. В первой — ее нижнее белье, скомканное, будто его сгребли в охапку. Во второй — несколько свитеров, косметика. В третьей… она открыла крышку. Там лежали книги. Не все. Только те, что были куплены явно до брака, старые, потрепанные. Любимый томик Цветаевой с пометками на полях. И дневники. Три толстые тетради в тканевых переплетах.
Лена остолбенела. Дневники. Ее сокровенные мысли, страхи, надежды за все эти годы. Места, где она пыталась разобраться в себе, в своем браке, в странной пустоте, которая порой накатывала посреди идеальной, на вид, жизни.
За спиной послышались шаги.
— На кухне разобрались, — голос Галины Степановны прозвучал у нее над ухом. Лена вздрогнула. — Теперь займемся спальней.
Свекровь перевела взгляд на коробку с дневниками. На ее губах дрогнула тонкая, едва уловимая усмешка. Не злая. Скорее, удовлетворенная. Учитель, нашедший ошибку в тетрадке нерадивой ученицы.
— Твои дневники, Леночка, — проговорила Галина Степановна медленно, растягивая слова, — должны быть очень… познавательными для суда. На случай, если ты решишь оспаривать что-то еще. Там же, наверное, много интересного про твое… состояние души. Про твои обиды на Диму. Про твои мечты о другой жизни.
Лена похолодела. Она посмотрела на тетради, потом на лицо свекрови, и мир окончательно перевернулся. Это был уже не просто раздел имущества. Это была казнь. Публичная, методичная казнь ее внутреннего мира. Ее последнего убежища.
— Вы… не имеете права, — прошептала она, но звук был таким слабым, что его поглотила тишина квартиры.
— Имеем, милая, — мягко сказала Галина Степановна. — По решению суда. В рамках исполнительного производства. Все, что может иметь отношение к делу, подлежит изъятию и изучению.
Она наклонилась и взяла верхнюю тетрадь. Листала страницы, скользя взглядом по строкам.
— «Сегодня Дима снова задержался. Говорит, совещание. А пахнет от него чужими духами…» — она прочла вслух отрывок своим ровным, бесцветным голосом. — Ой, какая недоверчивая. Это же может говорить о твоей нестабильности, Лена. О ревности без оснований.
Лена стояла, превратившись в соляной столб. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накатывал волнами. Ее самые темные, самые уязвимые мысли — теперь они в руках у этой женщины. У них.
— Отдайте, — наконец вырвалось у нее, хрипло и резко.
— Все будет приобщено к материалам дела, — ответила Галина Степановна, кладя тетрадь обратно. — А теперь, если ты подписала акт, забирай свои коробки и освобождай жилплощадь. У нас еще много работы.
Лена посмотрела на дверь спальни. В проеме, прислонившись к косяку, стоял Дмитрий. Он молча наблюдал. В его глазах она не увидела ни злорадства, ни стыда. Только усталую уверенность человека, который делает неприятную, но необходимую работу. И в этой его уверенности было что-то самое страшное. Он действительно верил, что прав. Что все это — нормально.
Она медленно опустилась на колени перед коробками, обхватила их руками. Три картонных куба, содержащие огрызки ее жизни. За спиной послышался мерный шуршащий звук — Галина Степановна заклеивала скотчем коробку с сервизом. А Дмитрий, так и не дождавшись подписи, развернулся и пошел в гостиную, доставая телефон.
— Да, к пяти будет готово, — говорил он в трубку. — Квартиру можно смотреть завтра. Да, освобождена полностью.
Лена прижалась лбом к прохладному картону. Внутри что-то рвалось, ломалось, превращалось в пыль. Но сквозь этот гул разрушения пробивался тонкий, ледяной луч мысли. Он был острым, как осколок стекла.
«Познавательными для суда», — эхом звучали в голове слова свекрови.
Что они надеялись там найти? Какое оружие против нее? Ее слабости? Ее сомнения?
Она подняла голову, глядя в спину Дмитрию. Он заканчивал разговор, его плечи были расслаблены. Он чувствовал себя победителем в чистой, честной борьбе.
И в этот момент Лена поняла. Она не просто теряла вещи, дом, прошлое. Она теряла саму возможность быть понятой. Ее внутренний мир, ее боль, ее тихое отчаяние — все это превращалось в «познавательный материал» для их холодной, железной логики. Ее душу выставляли на торги как доказательство ее же несостоятельности.
Она глубоко, с усилием вдохнула. Воздух в квартире был спертым, чужим. Но где-то глубоко внутри, под грудой унижения и страха, что-то пошевелилось. Не надежда. Нет. Нечто другое. Холодное и твердое. Как тот самый осколок.
Она встала, взяв две коробки. Третью, с книгами и дневниками, прижала к груди.
— Я… заберу это, — сказала она, и голос ее звучал тихо, но уже без дрожи.
Дмитрий обернулся, кивнул, как деловому партнеру после сделки.
— Ключи оставь на тумбе у входа.
Лена прошла по коридору в последний раз. Мимо зеркала, в котором когда-то ловила его улыбку, отражавшуюся за ее спиной. Мимо вешалки, где все еще висел его старый, потертый халат. Она положила ключи на полированную поверхность тумбочки. Звон металла о дерево прозвучал набатом.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь с привычным щелчком закрылась за ней, отрезав ее от мира, который она считала своим.
На площадке пахло пылью и сыростью. Лена спустилась на один этаж, поставила коробки, чтобы передохнуть. Руки тряслись. Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза. И вдруг, сквозь бетонные перекрытия, до нее донеслись приглушенные голоса. Они шли из ее — нет, уже не ее — квартиры. Через вентиляционную шахту.
— …думаешь, не станет ничего оспаривать? — голос Галины Степановны.
— Куда ей, — ответил Дмитрий, и в его тоне впервые за весь день прозвучала не маска спокойствия, а неподдельное, глубокое презрение. — Она же дура наивная. Верит в справедливость. В диалог. Она думает, мир устроен, как в ее книжках.
Последовал тихий смешок. Звук, от которого кровь застыла в жилах.
— Ну, дневники мы приберегем. Мало ли что. Все-таки, сынок, психическая неустойчивость — серьезный аргумент в споре о долгах. И о возможных алиментах, если что.
Лена застыла, не дыша. Алименты? Какие алименты? У них не было детей. Мысль промелькнула и затерялась в хаосе.
— Не будет «если что», — твердо сказал Дмитрий. — Все кончено. Она больше никогда не переступит этот порог.
Лена медленно открыла глаза. Она смотрела на грязный пол лестничной клетки, на облупившуюся краску на стенах. Где-то внизу хлопнула другая дверь. Но в ее ушах все еще звенели эти слова: «дура наивная», «психическая неустойчивость», «больше никогда».
Она взяла коробки и пошла вниз. Каждый шаг отдавался тяжелым эхом в пустой шахте лифта. Она была изгнана. Ограблена. Унижена. Ее внутренний мир стал разменной монетой.
Но пока она шла, холодный осколок внутри нее рос. И на его гранях, еще смутно, без четких очертаний, начала проступать новая, странная мысль. Мысль о том, что наивность — это не приговор. Что ее можно, как оружие, спрятать, чтобы потом, когда они перестанут ее бояться, обнажить.
Она вышла на улицу. Был промозглый осенний день. Дождь только что закончился, и асфальт блестел, отражая серое, низкое небо. Лена поставила коробки на мокрую лавочку у подъезда и села рядом. Она не знала, куда идти. У нее была только съемная комната в старом доме на окраине, которую она взяла на время «разбора отношений». И три коробки. И украденная душа в тетрадях, которые нужно было любой ценой вернуть.
Она сжала кулаки. Ногти впились в ладони, боль была острой, реальной. Хорошей.
В кармане зазвонил телефон. Лена вздрогнула, вытащила его. Незнакомый номер. Она смотрела на экран, и ее сердце забилось с новой, тревожной силой. Кто это? Приставы? Коллекторы? Или… может быть, тот самый шанс, который она уже перестала ждать?
Она провела пальцем по экрану, но не ответила. Просто смотрела, как звонок сбрасывается. Потом на экране появилось уведомление о новом голосовом сообщении.
Тишина вокруг была гулкой, лишь далеко шумела трасса. Лена подняла телефон к уху, нажала воспроизведение. Из динамика послышался мужской голос, молодой, немного усталый, но собранный.
— Лена Викторовна? Здравствуйте. Меня зовут Антон Колесников. Я адвокат. Мне передали ваши контакты… по вашему делу о разделе имущества. Я ознакомился с материалами предварительно. Там… есть некоторые моменты, которые вызывают вопросы. Позвоните мне, когда сможете. Я думаю, мы можем побороться.
Сообщение закончилось. Наступила тишина, теперь уже в трубке. Лена опустила руку с телефоном. Она смотрела на коробки с дневниками. «Познавательные для суда». А потом посмотрела на экран с номером адвоката.
Ветер поднялся, сорвав с дерева последние мокрые листья. Они закружились в грязной луже у ее ног.
Дура наивная.
Думаешь, не станет оспаривать?
Больше никогда не переступит порог.
Слова висели в воздухе, смешиваясь с голосом адвоката: «Мы можем побороться».
Лена медленно поднялась с лавочки. Она взяла коробки. Они были тяжелыми. Но не такими тяжелыми, как минуту назад.
Она не знала, что будет делать дальше. Куда пойдет. Что скажет адвокату. Но она знала одно: она переступила порог. И теперь ей предстояло сделать самый трудный шаг — шаг в неизвестность, где ее ждали не только старые тени, но и первый, слабый луч чужой веры в нее.
А в кармане телефон снова завибрировал. На этот раз — сообщение. От Дмитрия. Короткая строчка, светящаяся в осенних сумерках:
«Забыл сказать. Завтра в десять у опеки. По вопросу возможных алиментов. Будь там. Не опаздывай».
Лена смотрела на эти слова, и холодный осколок внутри нее вдруг вырос в ледяную глыбу, заполнив всю грудь. Алименты? От кого? На кого? И почему «возможных»? Ответ, чудовищный и невозможный, начал складываться в ее сознании из обрывков прошлого, из одного-единственного пропущенного цикла, из странной усталости последних недель. Ее рука невольно потянулась к животу. Тишина вокруг сгущалась, превращаясь в оглушительный гул, в котором билось только одно слово: «Нет…»
***
Въедливый запах сырости, старых обоев и дешевого освежителя воздуха «Сосна» ударил в ноздри, как физический удар. Лена, опираясь на косяк, пыталась отдышаться. Съемная комната на окраине Череповца, в районе, который местные называли «Спутник», оказалась не комнатой, а каморкой в хрущевской пятиэтажке. Девятнадцать квадратов, окно во двор-колодец, облупившийся линолеум цвета запекшейся крови и диван-книжка, пахнущий чужим потом. Это был не дом. Это было убежище для тех, кому больше некуда идти.
Она занесла внутрь коробки, поставила их у стены, и мир сузился до этих стен. Сообщение от Дмитрия горело в голове, как раскаленная игла: «…вопрос возможных алиментов».
— Нет, — прошептала она в тишину, и эхо не ответило. — Не может быть.
Но тело, ее собственное, предательское тело, уже неделю шептало ей о странных переменах. Необъяснимая усталость, накатывающая посреди дня. Приступ легкой тошноты от запаха кофе, который она всегда обожала. И главное — задержка. Всего на несколько дней. Она списывала на стресс, на адский месяц развода, на нервное истощение. Но теперь эти симптомы сложились в ужасающее уравнение, ответ которого сводил с ума.
Лена медленно опустилась на диван. Пружины жалобно скрипнули. Она достала телефон, снова посмотрела на номер адвоката, Антона Колесникова. Потом на сообщение от Дмитрия. Рука дрожала.
Она набрала номер мужа. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине комнаты. Трубку взяли на четвертый гудок.
— Алло? — голос Дмитрия был ровным, деловым. В фоне слышался гул офиса, чьи-то голоса.
— Дима… что это значит? «По вопросу алиментов»? — Лена с трудом выдавила из себя слова, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
На том конце короткая пауза. Потом звук закрывающейся двери, и фоновая суета исчезла.
— Тебе не кажется, что обсуждать такие вещи лучше при личной встрече и в присутствии юриста? — спросил он. Не упрекнул, не закричал. Констатировал факт.
— Каких алиментов, Дмитрий?! — ее голос все же сорвался, став визгливым от паники. — У нас нет детей!
Еще одна пауза, более долгая. Она представила его лицо: чуть прищуренные глаза, легкая усмешка в уголках губ. Выражение, которое появлялось, когда он знал что-то, чего не знала она.
— Лена, — произнес он с тем самым, леденящим спокойствием, которое она начала ненавидеть сильнее крика. — Медицинские вопросы — не ко мне. Я лишь информирую тебя о повестке дня. Завтра, десять утра, отдел опеки и попечительства. По адресу: улица Металлургов, 15. Присутствие обязательно. Там все объяснят.
— Объясни ты! Что ты задумал? — она уже почти кричала, вскакивая с дивана и мечась по крошечной комнате.
— Я задумал соблюсти закон и защитить свои интересы, — голос его стал жестче, металлическое лезвие проглянуло сквозь спокойную оболочку. — Как и ты, впрочем, пыталась это сделать. Только у тебя вышло… не очень. Я советую сосредоточиться на завтрашней встрече. И, Лена… — он сделал едва уловимую паузу. — Будь разумна. Не создавай лишних проблем. Ни себе, ни… потенциально заинтересованным сторонам.
Щелчок. Он положил трубку.
Лена стояла посреди комнаты, сжимая телефон в белых от напряжения пальцах. «Потенциально заинтересованные стороны». Эта бюрократическая, бесчеловечная фраза обожгла сильнее любой ругани. Он говорил о ребенке. Об их возможном, еще не рожденном ребенке. Как о стороне в судебном процессе.
Мир поплыл. Она нашла опору в виде стола, тяжело дыша. В ушах зазвенело. И сквозь этот звон, как сквозь толщу воды, прорвались воспоминания. Не сегодняшние, не вчерашние. Старые, теплые, обманчивые.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)