Когда Нина Петровна вошла в квартиру, которую год назад отдала сыну под ремонт, у неё подкосились ноги. Голые стены. Дыры вместо розеток. В ванной — обрезки труб, торчащие из бетона. Ни унитаза, ни раковины, ни плитки.
— Что... что это? — прошептала она.
А ведь ещё вчера здесь был евроремонт на миллион.
Всё началось год назад.
— Пашенька, сынок, ну куда же мне одной столько? — Нина Петровна промокнула сухой глаз уголком цветастого платка. — Трёшка стоит, пылью зарастает. А вы по съёмным углам мыкаетесь, деньги чужому дяде отдаёте. Сердце кровью обливается, глядя на вас.
Она сидела на краешке старого, продавленного дивана в своей однокомнатной квартире, где пахло затхлостью, валерьянкой и пожелтевшими газетами. Паша, крупный, добродушный мужчина тридцати пяти лет, с руками, которые, казалось, могли согнуть железный лом, переминался с ноги на ногу. Лена, его жена, стояла рядом, скрестив руки на груди. Она всегда была осторожнее мужа, но тут и её проняло.
— Мам, ну мы же не просим, — прогудел Паша. — Сами как-нибудь. Ипотеку возьмём.
— Ипотеку! — всплеснула руками Нина Петровна. — Это же кабала! На двадцать лет! А тут — своё, родное. Бабушкина квартира стоит пустая. Заходите, живите. Ну, ремонт нужен, конечно. Так вы молодые, сильные, сделаете под себя. Я же не вечная, всё равно вам останется. А Виталику я дачу отписала, ему хватит.
Лена переглянулась с мужем. Виталик, младший брат Паши, был тридцатилетним мужиком, который нигде дольше месяца не задерживался, зато отлично умел смотреть преданными глазами и просить денег «на новый проект».
— Нина Петровна, — вступила Лена, — ремонт там нужен капитальный. Там же всё убитое. Проводка, трубы, полы. Это сотни тысяч. Мы вложимся, а потом что?
— Леночка, да ты что такое говоришь? — свекровь обиженно поджала губы. — Я же мать. Разве я родного сына обману? Живите хоть всю жизнь. Только коммуналку платите. А то жалко квартиру, пропадёт без присмотра.
Паша посмотрел на жену. Ему надоело отдавать половину зарплаты за чужую двушку с тараканами.
— Лен, ну правда. Своими руками сделаю. Материалы купим, потихоньку. Зато центр, метро рядом. Три комнаты.
Лена вздохнула. Что-то внутри царапалось, тревожило, но перспектива просторной трёшки перевесила.
— Ладно. Но, Нина Петровна, давайте договоримся: мы делаем ремонт, а вы нас лет десять не трогаете. Никаких «пущу подругу пожить», никаких «Виталику надо переночевать».
— Да боже упаси! — перекрестилась свекровь. — Ключи вам отдаю, делайте что хотите. Мне только покой нужен.
Ключи получили на следующий день. Когда Лена впервые зашла в «бабушкину трёшку» уже как хозяйка, ей захотелось плакать. Но не от счастья.
Паркет вздулся горбами и стонал под ногами. Обои висели лохмотьями, обнажая газеты восьмидесятых годов. В ванной плитка отваливалась от прикосновения, а унитаз приобрёл такой цвет, что к нему страшно было подходить.
— Глаза боятся, а руки делают, — бодро сказал Паша, хотя голос дрогнул. — Ленка, прорвёмся. Зато смотри, потолки какие!
И они начали.
Это был не ремонт. Это была война.
Первым делом вынесли хлам. Два контейнера. Старые пальто, изъеденные молью, стопки журналов «Здоровье», банки с окаменевшим вареньем, сломанные лыжи. Паша таскал мешки, вытирая пот со лба.
— Сейчас расчистим — дышать легче станет.
Потом начался демонтаж. Сдирали всё до бетона. Пыль стояла такая, что, казалось, можно было жевать. Паша приходил с работы, переодевался в старый комбинезон и до полуночи долбил, штробил, ломал. Лена помогала: сдирала обои, мыла, таскала мусор.
Деньги улетали, как листья в ураган.
— Паш, нам на проводку не хватает, — Лена сидела над сметой, покусывая ручку. — Если медный кабель брать, как ты хотел, на плитку в ванную уже не останется.
— На проводке экономить нельзя, — отрезал Паша. — Дом старый. Замкнёт — пожар. Лучше машину продам.
— Паш, ты на ней работаешь!
— Перебьюсь. На метро поезжу. Зато сделаем нормально. Для себя же.
И продал. Старенький «Форд» ушёл за четыреста тысяч. Деньги тут же превратились в мотки кабеля, мешки штукатурки и новые трубы.
Нина Петровна не появлялась. Звонила редко, спрашивала медовым голосом:
— Ну как вы там, труженики мои? Двигается дело?
— Двигается, мама, — отвечал Паша, зажимая плечом телефон и размешивая раствор. — Полы залили, сохнут.
— Молодцы. Виталик вот звонил, жаловался, опять с работы ушёл. Начальник — самодур. Бедный мальчик, не везёт ему.
Паша стискивал зубы, но молчал.
Прошёл год. Год без выходных, без отпусков, без лишней копейки на кино или кафе. Все друзья знали: Пашу и Лену звать бесполезно, они «в ремонте».
Но результат стоил каждой бессонной ночи.
Квартира преобразилась. Это была уже не «бабушкина берлога», а современное, светлое жильё.
Стены выровняли идеально. Обои — итальянские, с шелкографией. На полу — ламинат тридцать третьего класса на замковом соединении. Двери — массив дуба, тяжёлые, с бесшумной фурнитурой.
Кухня стала гордостью Лены. Она сама её спроектировала. Встроенная техника, доводчики на каждом ящике, столешница из искусственного камня.
В ванной сияла испанская плитка. Сантехника немецкая, краны блестели. Паша сделал даже тёплый пол — чтобы Лене было приятно выходить из душа.
— Ну всё, — сказал Паша, прикручивая последнюю розетку. — Живи и радуйся.
Они стояли посреди гостиной, обнявшись. Пахло свежестью, новой мебелью и сбывшейся мечтой.
— Красота, — выдохнула Лена. — Не верится, что это наше.
— Наше. Заработали.
Они устроили тихое новоселье. Вдвоём. Заказали пиццу, сели на новый диван и просто смотрели на свои стены.
— Надо маму позвать, — сказал Паша. — Показать.
— Надо, — согласилась Лена, хотя тревога снова шевельнулась внутри. — Пусть посмотрит.
Нина Петровна пришла через неделю. С тортом. Ходила по комнатам, трогала обои, цокала языком.
— Батюшки... Дворец! Просто дворец! Пашенька, у тебя руки золотые. Леночка, вкус у тебя... изысканный.
Она заглянула в ванную, провела пальцем по раковине.
— И машинка стиральная новая... И сушильная... Богато живёте.
— Старались, мам, — улыбнулся Паша. — Всё в дом.
Пили чай на новой кухне. Нина Петровна оглядывалась, словно прицениваясь.
— Хорошо у вас. Тепло, уютно. А вот Виталик... — она тяжело вздохнула.
Лена напряглась.
— Что с Виталиком?
— Беда у него, — свекровь опустила глаза. — Девушка беременна. Жениться надо. А жить где? На съёмной? Денег нет, всё на ребёнка уйдёт. А ко мне в однушку... куда там с младенцем? Одна комната на троих? Я старая, мне покой нужен.
Паша перестал жевать.
— И что ты предлагаешь, мам?
Нина Петровна подняла на сына глаза, влажные от слёз.
— Пашенька, вы же сильные. Пробивные. У вас работа, руки золотые. А Виталик... он не такой. Пропадёт.
— Мама, ближе к делу.
— Я подумала... — она замялась, потом выпалила: — Может, вы ему эту квартиру уступите? Временно! Пока ребёнок подрастёт. А сами... ну, ипотеку возьмёте. Вам же легко всё даётся. Вон какой ремонт за год! Значит, деньги водятся. А у Виталика — ни копейки.
Тишина. Только гудел новый холодильник.
Лена медленно поставила чашку.
— Нина Петровна, вы серьёзно? Мы сюда больше миллиона вложили. Год жизни. Машину продали.
— Ой, что ты сразу про деньги! — скривилась свекровь. — Родственные чувства важнее. Это же брат! Будущий племянник! Как тебе не совестно? Квартира-то, между прочим, моя. По документам. Я вас пустила — я и попросить могу.
— Вы обещали! — Паша встал. Стул отлетел. — Вы говорили: живите, всё вам останется!
— Мало ли что я говорила! — Нина Петровна тоже вскочила, и её благостность слетела, как маска. — Обстоятельства изменились! Брату нужна помощь! Вы себе ещё заработаете, а он — нет!
— Он бездельник, мама!
— Не смей! В общем, так. Даю вам неделю. Собирайте вещи и съезжайте. Виталик с невестой в субботу въезжают. Кстати, спасибо, что детскую в светлых тонах сделали.
Она подхватила сумку и пошла к выходу. У двери обернулась:
— И не вздумайте тут ничего испортить. Проверю. Это теперь квартира для молодой семьи.
Дверь хлопнула. Магнитный замок мягко щёлкнул.
Лена сидела неподвижно. Паша мерил кухню шагами.
— «Вам легко даётся», — процедила Лена. — «Творческая натура».
— Я в суд подам! — Паша стиснул кулаки так, что, казалось, сейчас расколотит столешницу. — Чеки сохранились!
— Паш, сядь, — голос Лены был пугающе ровным. — Квартира её. Договора нет. Суд — это годы. Экспертизы, апелляции. А нам жить где-то надо уже сейчас. Даже если выиграем — компенсацию будем получать по тысяче в месяц до пенсии.
— И что? Отдать всё Виталику? Он палец о палец не ударил! Придёт на готовое и угробит за месяц!
— Не придёт, — Лена посмотрела на мужа, и в её глазах он увидел что-то такое, от чего стало холодно и весело одновременно. — На готовое — не придёт.
— В смысле?
— Она сказала: собирайте вещи. Мы соберём. Все вещи.
— Лен, ты о чём? Мебель, понятно. Технику. А ремонт? Обои сдирать?
— Обои — расходник. А вот ламинат... Ты помнишь, как он кладётся?
— На замках. Разбирается за пару часов.
— Вот. Двери?
— На монтажной пене. Можно снять аккуратно.
— Плитка?
— Плитку не снимешь, на клею намертво.
— Жаль. Зато смесители, раковину, унитаз, ванну...
Паша остановился. В глазах загорелся огонёк.
— Розетки. Выключатели. Люстры. Карнизы. Плинтуса.
— Кухню, — добавила Лена. — Полностью.
— Электрощиток. Автоматы я дорогие ставил, фирменные. Верну старые пробки — они в кладовке лежат.
Они переглянулись и впервые за вечер улыбнулись.
— Неделя, Паша. Успеем?
— Обижаешь. Ломать — не строить.
Эта неделя оказалась тяжелее, чем год ремонта. Работали молча, слаженно, с холодной методичностью.
Сначала разобрали мебель. Кухню раскрутили по винтику. Каждую дощечку ламината пронумеровали, сложили в стопки. Двери сняли вместе с коробками — Паша вырезал пену так аккуратно, что ничего не повредилось.
Потом взялись за сантехнику. Ванну выносили вчетвером — позвали друзей. Те, узнав историю, помогали с энтузиазмом.
— Ну, мать твоя даёт! — пыхтел Серёга, вытаскивая унитаз. — Развела, как лохов!
— Ничего, — усмехнулся Паша. — Пусть Виталик в ведро ходит. Он же изобретатель, что-нибудь придумает.
Розетки выкрутили все до единой. Люстры сняли, оставили голые патроны на проводах.
В последний день Паша снял даже кухонный смеситель и заглушил трубы.
Когда закончили, квартира выглядела хуже, чем год назад. Тогда был просто хлам. Теперь — голый, ободранный бетон. Стены в клочьях (дорогие обои сниматься не желали), пол — пыльная стяжка. В ванной зияли дыры на месте труб.
В центре пустой комнаты стояла облезлая табуретка. На ней — ключи.
Всё вывезенное — ламинат, двери, сантехнику, кухню — сложили на склад к знакомому.
— Чистая работа, — Паша оглядел результат.
— Пойдём, — сказала Лена. — Не хочу видеть её лицо.
Они вышли, прикрыв за собой старую входную дверь — её, к счастью, поменять не успели.
Звонок раздался на следующий вечер.
Паша и Лена сидели в крошечной съёмной однушке, которую сняли наспех. Вокруг громоздились коробки, но на душе было странно легко.
Телефон завибрировал. «Мама».
Паша включил громкую связь.
— ПАВЕЛ!!! — визг Нины Петровны резал слух. — ЧТО ЭТО?!
— Что именно, мама? — спокойно спросил Паша, откусывая бутерброд.
— ВЫ... ВЫ ЧТО НАТВОРИЛИ?! МЫ ПРИШЛИ — ТУТ НИЧЕГО НЕТ!
— Как нет? Стены есть. Потолок. Пол. Всё, как было, когда вы нам ключи давали. Даже лучше — хлама нет.
— ГДЕ ЛАМИНАТ?! ГДЕ КУХНЯ?! ГДЕ УНИТАЗ?!
— Это наше, мам. Мы купили, мы установили. Вы же сказали: вещи забирайте. Мы и забрали. Всё своё.
— Я В ПОЛИЦИЮ! ВЫ ОБОКРАЛИ КВАРТИРУ!
— Ничего подобного. Квартира — это стены. Всё остальное — наше имущество. По закону это называется «отделимые улучшения». Мы их отделили. Аккуратно. Порчи имущества нет. Обои только... ну, они одноразовые, извините.
— ВИТАЛИКУ КУДА В ТУАЛЕТ ХОДИТЬ?! В ДЫРКУ?!
— Пусть купит унитаз. Вы же говорили, он неприспособленный — вот пусть учится.
— ВЫ НЕБЛАГОДАРНЫЕ! ЧТОБ ВЫ...
Паша нажал отбой.
— Кажется, — сказал он, — у меня больше нет матери.
Лена рассмеялась. Впервые за долгое время — искренне, до слёз.
— Знаешь, Паш. Оно того стоило.
Через месяц они распродали всё вывезенное. Ламинат ушёл почти по закупочной цене — он был как новый. Двери купили соседи по гаражному кооперативу. Кухню забрали дачники. Сантехника разлетелась за неделю.
Набралось на первоначальный взнос.
Взяли двушку в ипотеку. Не в центре, зато в новостройке. Со свежей отделкой.
— Тут и ремонт не нужен, — сказала Лена, оглядывая белые стены.
— Нужен, — улыбнулся Паша. — Под себя переделаем. Зато теперь — наше. По документам. И никто не скажет «выметайся».
А Виталик в той квартире так и не поселился. Его девушка, увидев бетонные руины вместо обещанного евроремонта, устроила скандал и уехала к родителям. Рожать не от кого оказалось важнее, чем рожать негде. Свадьба расстроилась.
Нина Петровна пыталась нанять рабочих — хотя бы унитаз поставить. Но узнав цены, махнула рукой.
Теперь «бабушкина трёшка» снова стоит закрытая. Пылится. Ветшает без отопления.
А дураков в семье больше не осталось.