Доброй ночи!
Шымкент, 1990 год. Южный город живёт шумно и открыто. Днём — базары, маршрутки, разговоры на повышенных тонах. Вечером — тёплый воздух, дети во дворах, запах еды из окон. Здесь не принято бояться. Здесь привыкли думать, что самое страшное — это бытовая драка или случайная поножовщина. Но именно в таких местах зло чувствует себя особенно уверенно. Потому что его не ждут.
Имя Торегельды Жарамбаева долгое время не знали даже те, кто уже хоронил близких. Его не обсуждали в очередях, не шептали на лавочках. Он был одним из многих — неприметный, худощавый, без особых примет. Человек, мимо которого проходят, не оборачиваясь.
Он родился в середине 60‑х, в обычной семье. Родители — законопослушные, без судимостей, без скандалов. Но мальчик рос тревожным. Агрессивным. С ранних лет он не умел сдерживать вспышки ярости, конфликтовал, замыкался, словно всё время вёл внутреннюю борьбу.
В школе его знали как хулигана. Учёба не интересовала, дисциплина раздражала. Он рано столкнулся с телесной стороной жизни, но это не принесло ни близости, ни тепла — только ещё больше озлобленности.
После восьмого класса он выпал из привычного ритма. Ни учёбы, ни работы. В армии его не сломали... доломали. Дедовщина, травма головы, унижения. Он вернулся другим человеком. Более резким, более холодным. Почти сразу — задержание за антиобщественное поведение, затем психиатрическая экспертиза. Диагноз. Учёт. Лечение.
Государство поставило на нём формальную точку: инвалидность, пособие, периодические курсы терапии. Он жил с родителями, пил, употреблял, конфликтовал. Женился — ненадолго. Ребёнок не стал якорем. Дом не стал убежищем. Жена ушла, забрав сына. И в этот момент, когда последняя нитка, связывавшая его с обычной жизнью, оборвалась.
Жарамбаев начал убивать.
Первые исчезновения не связали между собой. Люди пропадали поодиночке. Вокзал. Парк. Окраина. Железная дорога. Мужчины и женщины, подростки, дети. Возраст, пол, социальный статус — всё это не имело значения. Он действовал просто: знакомство, разговор, доверие — и удар. Быстро, сзади. Потом — контроль. Он возвращался к телам. Не спешил. Будто проверял себя.
Одно из первых убийств произошло недалеко от вокзала. Солдат, ожидавший поезд, согласился выпить с новым знакомым. Их видели вместе. Потом солдат исчез. Нашли его позже, вдоль путей. Следствие составило фоторобот — высокий, худой мужчина, без особых примет. Таких в городе были сотни.
Потом была школьница, пошедшая домой через парк после ссоры. Потом — мальчик, искавший подработку. Потом — подросток, вышедший на улицу после свадьбы. Его друзья нашли тело через час. Следы были настолько шокирующими, что город впервые заговорил о маньяке. Но говорили шёпотом.
Следствие шло по ложным следам. Проверяли друзей, соседей, случайных прохожих. Настоящий убийца был рядом, но умудрялся оставаться вне поля зрения. Он не прятался. Он наблюдал. Иногда возвращался на места преступлений. Иногда — стоял среди зевак. Он чувствовал себя хозяином этого страха.
Особенно выбило из равновесия убийство водителя, тело которого нашли лишь через несколько дней. Жестокость была демонстративной, почти показной. А затем — ещё один эпизод, который больше походил на вызов системе, чем на попытку скрыться. Но и это не помогло — убийца снова растворился в городе.
Арест произошёл случайно. Он напал на ребёнка в парке и был замечен. Среди свидетелей оказалась медсестра психиатрической клиники. Она узнала в нападавшем своего пациента. Имя всплыло мгновенно. История болезни легла на стол следователя. Через несколько часов к его дому пришли с обыском.
То, что нашли внутри, не оставляло сомнений. Орудия. Вещи погибших. Документы. Захоронения. Родители знали. Помогали. Молчали — из страха и недоверия к системе, которая, как им казалось, всё равно не защитит.
На допросах Жарамбаев говорил путано. То признавался, то отрицал. Ссылался на голоса. На ненависть к людям с «правильной» жизнью. Его отправили на экспертизу — сначала в Казахстане, затем в Москву. Итог был однозначен: он понимал, что делает.
Суд состоялся в начале 1993 года. Доказанных эпизодов — 33. Приговор — смертная казнь. Расстрел.
Сколько людей он убил на самом деле — вопрос открытый. Следователь утверждал: не меньше пятидесяти. Но цифры здесь вторичны. Главное — другое. Этот человек годами существовал внутри системы, которая знала о его диагнозе, но не видела угрозы. В городе, где боялись признать очевидное.
И, возможно, самое страшное в этой истории — не количество жертв. А то, как долго зло оставалось незамеченным. Потому что выглядело слишком обычным.
Читайте также: