Добрый день.
Республика Мордовия. Если отъехать от Саранска на полтораста километров на северо-запад, среди бескрайних полей и перелесков упрёшься в странное место. Посёлок городского типа Явас. На шесть тысяч жителей — три исправительных учреждения. Местные шутят, что каждый пятый здесь либо сидит, либо охраняет. Атмосфера этого места пропитана настолько густым ощущением несвободы, что оно, кажется, висит в самом воздухе — смесь запаха хвои, стеаринового мыла и тоски. И в сердце этого микрокосма, за бетонными стенами с колючей проволокой, находится его главная достопримечательность и самый страшный сон для любой осуждённой женщины в стране — колония общего режима №2. Не просто ИК. Легендарная Явасская двойка. Место, где перемалываются судьбы, где материнство существует за решёткой, а за безликой формой скрываются истории, от которых кровь стынет в жилах.
На въезде в колонию гостей встречает странный и слегка сюрреалистичный символ — статуя античной богини Геры, жены Зевса, хранительницы семьи и домашнего очага. В её руках — факел. Символ света, надежды, свободы. Ирония, отлитая в гипсе, настолько горькая, что её можно почувствовать на языке. За её спиной — не дом, а лабиринт корпусов, цехов и бараков, где живут около пятисот женщин. Это не место для исправления лёгких проступков. Сюда попадают по-крупному. Убийцы, совершившие преступления в состоянии аффекта или по холодному расчёту. Крупные наркодилеры, чей бизнес ломал сотни жизней. Мошенницы, провернувшие аферы на миллионы. Рецидивистки, для которых тюрьма стала вторым, а то и первым домом. Каждая из этих пятисот — законченный сюжет для чёрной драмы. Но система стирает их индивидуальность, превращая в контингент, в единицу, в пассажирку с особыми приметами.
Будни здесь подчинены железному, почти армейскому распорядку. Подъём в шесть утра, обязательная зарядка под присмотром, строем — на завтрак, а затем — на восьмичасовую рабочую смену. Главный цех — швейный. Бесконечные метры тёмно-зеленой ткани превращаются здесь в такую же тёмно-зелёную униформу для заключённых по всей России. Гул машин — саундтрек этого места. На некоторых из них, среди инструкций, можно разглядеть вклеенные фотографии. Улыбающиеся детские лица. Сыновья, дочки, оставшиеся на воле. Это самое болезненное, самое живое, что есть здесь. Тихое напоминание о другом мире, за который здесь платят годами отчуждения.
Но Двойка — это целый автономный мир. Это не только цеха. Это подсобное хозяйство, где женщины сами выращивают огурцы, помидоры, зелень для своего же стола. Это мини-завод, где производят сливочное масло и разливают в бутылки газировку Буратино, которую потом продают в местных магазинах. Зимой они же чистят снег, летом — красят бордюры. Есть библиотека, тренажёрный зал с теннисным столом, и даже своя телестудия Надежда, где сами заключённые записывают передачи. А раз в год тут выбирают «Мисс Колония» — странный и жутковатый карнавал, где на несколько часов можно примерить на себя призрачный образ обычной женщины на конкурсе красоты. Всё это — часть большой системы, которая стремится не просто изолировать, но и организовать, контролировать, дать иллюзию нормальной жизни в абсолютно ненормальных условиях.
Самое пронзительное и одновременно самое спорное место в колонии — это Дом ребёнка. Небольшое отдельное здание за той же колючкой, но с игрушками, яркими стенами и кроватками. Здесь живут дети до трёх лет, рождённые уже в заключении или привезённые сюда матерями. Они — самые невинные заложники системы. Мамы ухаживают за ними под присмотром нянечек. Но здесь висит свой, невидимый счётчик. Как только ребёнку исполняется три года, его, по закону, забирают. В детский дом, к родственникам, если они есть. Эта неизбежная точка расставания — тихая ежедневная трагедия, повторяющаяся раз за разом. Материнство здесь имеет чёткий срок годности, отмерянный государством.
А ещё есть знаки. Невидимые для постороннего глаза, но говорящие всё для охраны. Возле каждой койки в общем бараке — маленький флажок. Цветная метка судьбы. Голубой — склонна к употреблению запрещённых веществ. Жёлтый — в группе риска по суициду. Красный — потенциальная бегунья. У некоторых изголовьев реет целый веер таких флажков — наглядная карта личных демонов каждой из жительниц этого места.
Начальник колонии, человек, который знает о них всё, как-то обмолвился: «Смотришь на них — вроде милые, тихие. А откроешь личное дело — волосы дыбом. Не верится, что такая хрупкая женщина могла на такое пойти». В этом и заключается главный парадокс и главная тайна ИК-2. За внешним, почти санаторным укладом — работа, кружки, церковь и мечеть — скрывается концентрация колоссального человеческого горя, отчаяния, сломанных жизней и неискупимой вины. Это место, где государство пытается быть и тюремщиком, и благодетелем, и воспитателем. Место, где на вопрос о снисхождении к «слабому полу» сама жизнь отвечает леденящим душу контрастом между детскими рисунками на стене Дома ребёнка и статьями в уголовных делах их матерей.
Явасская «двойка» — не ад в чистом виде. Это сложный, многослойный организм, искусственно созданный микрокосм. Это машина, которая должна исправлять, но чаще всего просто метит человека навсегда. И статуя Геры с факелом у входа так и остаётся немым вопросом: светит ли этот факел им, указывая путь к исправлению, или он просто подсвечивает неумолимые контуры их тюрьмы?
Подписывайтесь на канал Особое дело