На столе остывал пирог с капустой — тот самый, за который Витька в детстве готов был душу продать. Рядом, у двери, сиротливо жались три нарядных пакета: конструктор для Тёмы, стоивший Надежде Павловне недельного рациона, модная толстовка для Лизы и пухлый конверт «на хозяйство» для сына.
Но трубку взяла невестка. И даже не потрудилась изобразить сожаление.
— Надежда Павловна, ну куда мы потащимся? — голос Иры звучал лениво и сыто. — У вас там минус двадцать обещают. Машину греть, детей морозить... Да и Тёма с Лизой что-то подкашливают. Мы уж лучше дома, в тепле. Сама понимаешь.
Надежда Павловна понимала. Она медленно положила трубку на базу. Взгляд упал на огромную кастрюлю с холодцом, который она варила с шести утра, снимая каждую жиринку.
Телефон пискнул сигналом разряженной батареи. Она машинально воткнула его в зарядку.
Значит, не приедут. Опять.
Надежда Павловна не относилась к категории бабушек, живущих только ради внуков и млеющих от вида испачканных ползунков. Сорок лет стажа, из них двадцать — главным бухгалтером крупного завода. Она отлично знала цену деньгам, людям и обещаниям. Но одиночество — штука коварная. Оно подкрадывается незаметно, как сквозняк в старой квартире: окна вроде закрыты, а по ногам тянет холодом.
Сын Витька рос парнем неплохим. Добрым, мягким. Только вот мягкость эта к сорока годам обернулась откровенной бесхребетностью. Ира, женщина хваткая и практичная, быстро прибрала его к рукам. Витька не возражал. Витька вообще разучился возражать.
Надежда Павловна подошла к ноутбуку. Внук Тёма как-то настроил ей доступ в соцсети — «чтобы бабуля не скучала». Лучше бы не настраивал.
Она открыла страницу невестки. Жизнь Ирины в сети была куда ярче, чем в телефонных разговорах со свекровью. Вот и свежая запись, опубликованная всего полчаса назад.
— Привет, мои хорошие! — Ира, румяная, в белой меховой шапке, махала рукой в камеру. Фоном гремела музыка, сверкали огни главного городского катка. — Мы выбрались на лёд! Погода сказочная, всего минус пять, ветра нет. Красота!
Камера вильнула. В кадр попал «больной» Тёма — красный, довольный, он носился на коньках, сшибая бортики. «Кашляющая» Лиза делала селфи с подружкой, жадно кусая мороженое. А позади них, увешанный пакетами из дорогого бутика, с выражением покорной радости на лице семенил Витька.
Надежда Павловна почувствовала, как внутри поднимается не обида — нет. Обида — чувство детское, непродуктивное. Поднималась ярость. Холодная и расчётливая, как налоговая проверка после сдачи убыточного отчёта.
Значит, ехать к матери за сто километров — это «детей морозить» и «минус двадцать». А скакать по катку в центре города — это «погода сказочная».
Она с треском захлопнула крышку ноутбука. Кот Барсик на подоконнике недовольно дёрнул ухом.
В прошлом году сценарий был идентичным. «Ой, у Тёмы олимпиада, репетиторы» — а следом фото из аквапарка. Позапрошлый — «Лиза приболела», и тут же чек-ин в кинотеатре.
Надежда Павловна нужна была им ровно один раз в году. В конце апреля.
— Мамуль, привет! — звонил тогда Витя, оживлённый, будто и не было года молчания. — Ну что, когда сезон открываем? Мы тут с Ирой подумали, надо бы беседку обновить. Ты ключи соседу не оставляла? А то мы на майские планируем заехать — шашлыки, природа...
Дача. Их, как они любили говорить, «родовое гнездо». Добротный двухэтажный дом из красного кирпича, который строил ещё покойный муж Надежды Павловны. Сад, баня-сруб, речка в ста метрах. Летом Ира с детьми жила там месяцами, экономя на курортах. А Надежда Павловна превращалась в бесплатный обслуживающий персонал: приготовь, убери, постирай, за детьми присмотри, пока мама загорает.
— Надежда Павловна, вы же всё равно рано встаёте, привычка профессиональная, — щебетала Ира, выползая к завтраку в полдень. — Сварите кашку деткам? А мы с Витей ещё поваляемся.
И она варила. И полола грядки, чтобы «у деток свои витаминчики были». И случайно слышала, как Ира жалуется подругам по телефону: «Ой, ну свекровь, конечно, помогает, но ты же знаешь этих стариков — вечно путаются под ногами, глаз да глаз за ней нужен».
Надежда Павловна прошла на кухню. Холодец застывал в лотках идеально прозрачным слоем. Она решительно взяла телефон и набрала номер.
— Валюша? Здравствуй, дорогая. С наступающим.
Валентина, дочь её двоюродной сестры, жила в соседнем районе. Жила трудно: мужа похоронила пять лет назад, одна тянула двоих сыновей. Работала на почте, денег вечно не хватало, но человек была редкой души — искренняя, громкая, настоящая.
— Ой, тёть Надь! И вас! Как здоровье? Витька-то с семьей приехал?
— Нет. Заняты они очень. Слушай, а ты что сейчас делаешь?
— Да что делаю... Оливье крошу. Парни мои убежали на ёлку, а я одна. Телевизор слушаю.
— Приезжай ко мне, — твердо сказала Надежда Павловна. — Прямо сейчас. Такси вызову, оплачу — не спорь. У меня еды — на роту солдат. Пироги в духовке. Посидим, поговорим.
В трубке повисла растерянная тишина.
— Тёть Надь, неудобно как-то. Праздник же семейный...
— Вот именно. Семейный. А ты мне кто — чужая? Собирайся. И парней своих зови, если поймаешь. Скажи — бабка Надя приглашает.
Валентина примчалась через два часа. С ней приехал старший, Димка — долговязый студент-агроном в очках с треснувшей оправой. Младший ушёл к девушке, но Димка, парень серьёзный и обстоятельный, мать одну в новогоднюю ночь не бросил.
— Тёть Надь, ну вы даёте! — Валя выкладывала на стол мандарины и бутылку шампанского. — Я-то думала, у вас тут дом полная чаша, внуки скачут.
— Внуки нынче заняты, Валя, — усмехнулась Надежда Павловна, выкладывая холодец на тарелки. — Ешьте давайте. Димка, ты чего тощий такой? Стипендии на еду не хватает?
— Хватает, баб Надь, — басил Димка, уминая угощение. — Просто некогда. Сессия, подработка.
Сидели долго, душевно. Валя рассказывала про работу, про то, как течет крыша в их стареньком частном доме — на ремонт нужно двести тысяч, взять их негде. Димка говорил про институт, про мечты о своей земле, про новые сорта пшеницы.
Надежда Павловна слушала и всматривалась в них. Валя — в простой кофточке с катышками, руки огрубевшие, в мелких порезах от почтовых коробок. Димка — в застиранном свитере, но глаза умные, живые. Не просили, не жаловались, не намекали. Просто жили. И главное — приехали. По первому зову, бросив свои дела.
— Валь, а как твой участок? — спросила Надежда Павловна, разливая чай в парадный сервиз.
— Ой, тёть Надь... Слёзы одни. Шесть соток на болоте. Продать бы, да кому он нужен? За копейки разве. А нам бы Димке на магистратуру отложить да крышу эту проклятую перекрыть.
Надежда Павловна помолчала, крутя в руках тонкую фарфоровую чашку.
— А дача моя вам как? Нравится?
Валя поперхнулась чаем.
— Тёть Надь, ну скажете тоже! Кто ж вашу дачу не знает? Дворец, а не дача. Витька ваш всегда хвастается — мол, баня там лучше, чем в Сандунах.
— Хвастается... — Надежда Павловна криво усмехнулась. — Языком чесать — не мешки ворочать. А вот снег зимой с теплицы скинуть — у него спина болит. Крыльцо, которое третий год гниёт, починить — некогда.
Она встала, подошла к секретеру, достала папку с документами и положила перед племянником.
— Димка, ты парень грамотный. Посмотри-ка.
— Свидетельство о праве собственности... — прочитал парень вслух. — На дом и земельный участок.
— Это, Дима, твой шанс. На нормальную учёбу. И на крышу матери. И на старт в жизни.
Валя замерла с бутербродом в руке, побледнев.
— Тёть Надь, вы чего задумали?
— Баланс свожу, Валя. Восстанавливаю справедливость. — Голос Надежды Павловны зазвучал сухо, по-деловому. — Вите с Ирой эта дача нужна как бесплатный отель «все включено». А дом руки любит. Хозяина требует. Мне семьдесят скоро, тяжело. Не тяну я этот актив. А продавать чужим — душа не позволяет. Отец мой строил, муж достраивал.
Она посмотрела на племянницу поверх очков.
— Предлагаю сделку. Я оформляю договор дарения на тебя. Сразу после праздников едем в МФЦ. Вы с Димкой там хозяйничаете. Хотите — живите, хотите — продавайте. Место элитное, земля дорогая. По кадастру участок под четыре миллиона тянет, рыночная — все семь будет.
— Тёть Надь! — Валя вскочила, опрокинув стул. — Да вы что?! Витька же нас убьет! Это ж его наследство!
— Наследство — это когда наследодатель умер, — отрезала Надежда Павловна. — А я, слава богу, жива и в здравом уме. Имущество моё личное, нажито до брака Витьки, оформлено только на меня. Сыну квартира останется, трёшка моя городская. Хватит с него.
— Но так нельзя... — прошептала Валя. — Родной сын же...
— Родной сын, Валя, сегодня мать с Новым годом не поздравил. Пожалел пять минут времени. Зато на катке красовался, пока мать у плиты стояла.
Надежда Павловна перевела взгляд на Димку. У парня загорелись глаза. Он уже прикидывал, считал. Не жадно — по-хозяйски.
— Баб Надь, а если мы её не продадим? — спросил он тихо. — Если там хозяйство наладим? Я же на агронома учусь. Земля там отдохнувшая. Можно теплицы умные поставить. Ягоду сортовую. Клубника ранняя сейчас по триста-четыреста рублей идёт.
Надежда Павловна улыбнулась. Впервые за вечер — искренне.
— Вот и отлично, Дима. Договорились. А Витька... переживёт. У него Ира есть — женщина деловая, что-нибудь придумает.
Оформление заняло месяц. Всё это время Надежда Павловна чувствовала себя разведчиком в тылу врага. Она даже сходила к психиатру в день сделки — взяла справку о том, что полностью дееспособна, отдает отчёт своим действиям и не страдает забывчивостью. Бывший главбух знала: бумажка — броня.
Витя звонил пару раз — дежурно интересовался давлением. Ира не звонила вовсе.
Когда Валя получила выписку из ЕГРН, она расплакалась прямо в машине такси.
— Тёть Надь, я вам по гроб жизни...
— Отставить сырость. Ты мне лучше пообещай, что летом в гости пустите. В уголочке посидеть с книжкой. Без грядок, без консервации и без вахты у плиты.
— Да вы хозяйкой там будете! Самой главной!
— Нет уж. Хозяйка теперь ты. А я — гостья. Почётная.
Весна в том году выдалась ранняя, бурная. Снег сошёл уже в апреле.
В двадцатых числах, строго по расписанию, раздался звонок.
— Мамуль, привет! — голос Вити лучился профессиональной бодростью. — С весной тебя! Как самочувствие?
— Боевое.
— Отлично! Слушай, мы тут планы утвердили на майские. Думаем первого числа к тебе выдвигаться. Не против? Мы мясо замаринуем элитное, вина возьмем. Ира говорит, надо бы генеральную уборку там сделать, окна помыть после зимы. Ты, может, съездишь на электричке заранее, проветришь? А мы на машине подъедем к вечеру.
Надежда Павловна прикрыла глаза. Картина маслом: Витя у мангала, Ира в шезлонге с телефоном, внуки в гаджетах. А она — семидесятилетняя старуха — скачет с тряпкой по окнам второго этажа.
— Витя, — сказала она спокойно, — не нужно мясо покупать.
— Почему? Тебе нездоровится? Давление скачет?
— Чувствую себя прекрасно. Просто ехать вам некуда.
— В смысле — некуда? — голос сына дал петуха. — Ключи потеряла? У нас запасные есть.
— Нет, Витя. Дача больше не моя.
Пауза. Густая, звенящая. На заднем плане послышался голос Иры: «Что она там бормочет? Спроси, рассаду брать или она свою посадила?»
— Мам, ты чего? — Витя явно растерялся. — Сгорела, что ли?!
— Типун тебе на язык. Стоит, красавица. Только теперь она Валина. Племянницы моей.
— Какой Вали? Той, нищей с почты? Мам, ты шутишь? Ты ей ключи дала пожить?
— Нет. Я ей дачу подарила. Оформила дарственную в феврале. Все документы на руках, переход права зарегистрирован. Так что теперь Валя с Димкой — законные владельцы.
Грохот — видимо, Витя выронил телефон. Трубку перехватила Ира, сорвавшись на визг:
— Надежда Павловна! Вы что творите?! Вы в своём уме?! Какая Валя?! Это наше имущество! Мы туда столько вложили!
— Вложили? — ледяным тоном переспросила Надежда Павловна. — Ира, ты про те три тысячи на банку краски два года назад? Могу вернуть переводом на карту. Прямо сейчас.
— Вы не имели права! Витя — единственный наследник первой очереди! Мы в суд подадим! Мы вас недееспособной признаем!
— Пробуйте. — Надежда Павловна усмехнулась. — У меня и справочка от психиатра имеется, день в день со сделкой полученная. Врач написал: интеллект сохранен, когнитивные функции в норме. Так что, дорогие мои, майские праздники планируйте в другом месте. Парк Горького хороший, говорят. Каток там зимой был замечательный — помните? Наверное, и весной там весело.
Она нажала «отбой». Подумала секунду и выключила телефон совсем.
Надежда Павловна вышла на балкон. Солнце слепило глаза, пахло мокрым асфальтом и тополиными почками.
Ей было легко. Впервые за много лет — по-настоящему легко. Груз обид, ожиданий, бесконечного обслуживания чужих «хотелок» свалился с плеч вместе с этой элитной недвижимостью.
Да, сын сейчас проклинает её. Ира брызжет ядом и настраивает внуков против «выжившей из ума бабки». Пусть. Это их выбор.
Зато Димка вчера прислал фото в мессенджере: они с матерью уже расчистили участок, побелили яблони. И подпись: «Баб Надь, я тут сорт клубники нашёл — «Королева Елизавета», ремонтантный, ягоды с кулак. Для вас грядку выделил, самую солнечную, у веранды. Приезжайте в июне на дегустацию».
Надежда Павловна улыбнулась. «Королева Елизавета»... Звучит.
Она вернулась в комнату, достала из шкафа парадный костюм — тот самый, дорогой, что берегла «на особый случай». Сегодня она пойдёт в театр. Одна. Купит билет в партер, в буфете возьмёт бокал ледяного игристого и бутерброд с красной рыбой.
И никто не скажет, что она старая. Что нужно экономить. Что она должна стоять у плиты.
Она подошла к зеркалу, поправила седую прядь. Из отражения на неё смотрела не «удобная бабушка» и не «бесплатная прислуга», а статная пожилая женщина с хитрым прищуром опытного бухгалтера, у которого дебет всегда сходится с кредитом.
— Ну что, Надя, — подмигнула она себе. — Поживём ещё?
И сама себе ответила:
— Ещё как поживём.
Вечером, вернувшись из театра, она включила телефон. Пропущенных от Вити — двенадцать. От Иры — восемь. И длинное сообщение от сына, начинающееся словами: «Мама, как ты могла, мы же семья, мы рассчитывали...»
Она удалила его, не дочитав.
Следом прилетело фото от Вали. Дымящийся мангал, на решётке — румяное мясо, рядом пучки свежей зелени и первая редиска. Подпись: «Тёть Надь! Первые шашлыки на своей земле — за ваше здоровье! Димка баню топит по вашему рецепту. Ждём в субботу, отказ не принимается, машина за вами приедет!»
Надежда Павловна набрала ответ: «Буду. Готовьте веники. И клубнику свою королевскую не забудьте полить».
Она положила телефон на тумбочку. Впереди было лето. Настоящее, своё. Где она будет просто гостьей, просто любимой тетей Надей, просто человеком, которому рады не за квадратные метры, а за то, что он есть.
А Витя... Может, когда-нибудь поймёт. Жизнь — она ведь как бухгалтерия: рано или поздно приходится платить по счетам. А если не поймёт — его дело. У него есть Ира, есть соцсети, есть каток. Пусть катается.
Скользко там только. Но тут уж каждый сам равновесие держит.