Начало
Город он почувствовал раньше, чем увидел.
Не стены — стены были везде одинаковые. Не башни — башни вообще редко что-то значат, если они не военные. Азуре – назвать столицу именем королевства, как надменно! – ощущалась как лишний вес воздуха в груди, как место, где вдох получается короче, чем должен быть, а выдох — дольше. Как будто сам город не торопится тебя выпускать обратно.
Лошадь пошла медленнее, и Мар не стал её подгонять. Это выделило бы его из остальных, привлекло бы внимание. А сейчас ему нужно было не исчезнуть, а не быть замеченным.
Он вошёл в столицу вместе с возами.
Это время было вязким, серым, с этим неприятным светом «уже не ночь и еще не день», что-то промежуточное, когда глаза ещё не до конца видят, а разум уже слишком бодр, чтобы верить теням. Колёса чавкали в грязи, кто-то зевал, кто-то лениво переругивался, и стража на воротах выглядела именно так, как он рассчитывал: живые люди, которым холодно и скучно.
Мар держался сбоку. Не впереди, где проверяют из принципа. Не сзади, где частенько задерживаются подозрительные личности. Там, где никто не хочет задерживать взгляд.
Платок закрывал лицо не полностью, так, прикрывал подбородок чуть спущенный. Под ним было теплее, чем следовало. Капли в глазах всё ещё давали о себе знать: зрение казалось слегка замыленным, будто мир накрыли тонкой мутной плёнкой. Он моргал чаще обычного и злился на это.
«Соберись!» — приказал он себе мысленно.
Хорошо хоть не вслух.
Нога отозвалась сразу, стоило копыту лошади соскользнуть с неровного камня у ворот. Тупым, горячим, настойчивым осколком боли. Он выровнялся, сделал вид, что это ничего не значит, и поехал дальше.
Внутри Азуре было слишком… аккуратно. По-столичному. И ровно так, как Мар запомнил. Только тогда, давно, это не казалось странным.
Даже сейчас, в эту грязную, сонную пору, город выглядел так, будто его только что привели в порядок. Камни мостовой лежали ровно, между ними не было травы, лишь тёмные, тщательно вычищенные швы. В одном месте он заметил щербинку — маленькую, неровную, выбитую колесом или копытом — и взгляд зацепился за неё слишком надолго для такой мелочи. Он смотрел, как край камня ловит свет от случайного фонаря. Как тень от него ложится криво. Как будто это было важно.
— Идём, — пробормотал он себе под нос и дёрнул поводья.
Вывески вдоль улиц были яркими даже с потушенными фонарями. Краска держала свет и цвет, отражала его так, что глазам становилось неприятно. Мар поймал себя на том, что отворачивается от них, как от слишком громких голосов.
Откуда свет в предрассветных сумерках?
Мысли начали вести себя странно. Не разбегались — наоборот, слипались. Он знал, куда идёт, но каждый поворот требовал усилия, как будто город подсовывал лишние улицы, лишние повороты.
Архив.
Он держал это слово в голове, как гвоздь, вбитый в доску.
Архив. Бумага. Приказы. Военное.
Если отпустить — всё поплывёт.
Он свернул с основной улицы туда, где стало тише. Дома здесь стояли строже, без лавок и вывесок, окна узкие, высокие, словно специально сделанные так, чтобы не заглядывали внутрь. Воздух стал холоднее. Или это его знобило — он не был уверен.
Город будто перестал притворяться живым.
Здание он увидел не сразу. Сначала — пустоту вокруг него. Небольшую площадь без лавок, без людей, без следов ночной жизни. Потом — сам камень: серый, ровный, без украшений. Узкие окна, почти бойницы. Герб над входом — потёртый, будто его слишком часто рассматривали и слишком редко чистили.
Мар остановился в тени соседнего дома.
Сердце билось неровно. Не часто — но сбивчиво, как будто забывало, в каком ритме работать. Он выдохнул медленно, считая про себя, и почувствовал, как по спине прошёл озноб.
Это оно.
Архив не выглядел опасным. И именно поэтому был таковым.
Он спешился, стараясь сделать это плавно, но нога всё равно дёрнулась, и на секунду в глазах потемнело. Мар замер, переждал, пока мир снова станет цельным. Это заняло слишком много времени.
— Не сейчас, — прошептал он. — Потом.
Мар сделал шаг к входу. Дверь оказалась не заперта. Ну конечно.
Архивы редко ждут ночных гостей. Бумага, в отличие от золота, кажется безопасной. Бумага не кричит. Не бьёт в ответ. Не убегает.
Незапертая дверь – всегда ловушка! Особенно в столице. Особенно в архиве с тайной канцелярией.
Но Мар забыл об этом.
Мар потянул дверь на себя и шагнул внутрь.
Запах пыли и чернил ударил сразу. Тяжёлый, густой. От него на секунду закружилась голова, и перед глазами всплыл не коридор архива, а каменные стены подвала Лиренталя. Он резко моргнул, выталкивая картинку прочь.
Соберись.
Внутри было тихо. Не мёртвой тишиной — рабочей. Где-то далеко капала вода. Где-то скрипнула доска. Лампа горела — одна, жёлтым, усталым светом.
Мар пошёл вперёд, считая шаги. Раз, два, три.
Нога ныла. Голова гудела. Мысли держались только потому, что он не давал им расползтись.
Архив. Бумага. Военное.
Где-то впереди был человек, который должен был знать все коридоры и все закутки старого, пыльного архива.
Человек оказался там, где и должен был быть.
За столом, с лампой, с раскрытой книгой. Не спал — дремал, проваливаясь в это пограничное состояние, когда тело уже сдаётся, а разум ещё цепляется за строки. Перо в его руке замерло над страницей, оставив кляксу — тёмную, расплывшуюся, как маленькое пятно крови.
Мар остановился в дверном проёме. На секунду — слишком долгую.
Обычно он знал, что делать дальше, ещё до того, как входил в помещение. Где встанет нога. Куда упадёт тень. Какой будет первый звук. Сейчас же пространство будто не хотело подчиняться. Пол показался слишком гладким. Слишком чистым. Лампа — слишком яркой.
Архивариус шевельнулся.
Мар шагнул вперёд резко, неровно, почти зло. Подошва скользнула по камню, и он едва не выругался вслух. Нога тут же отозвалась горячей вспышкой — не болью, а чем-то более мерзким, как будто внутри провернули раскалённый крюк.
— Тихо, — сказал он, и голос вышел хриплым, не тем.
Рука легла архивариусу на рот слишком сильно. Вторая рука дрогнула, прежде чем выхватить кинжал. Это раздражало. Так быть не должно.
Архивариус широко раскрыл глаза. Зрачки метнулись к оружию, потом к платку, потом к глазам Мара. Он замер почти сразу — страх сработал быстрее, чем разум.
— Где военные бумаги? — спросил Мар.
Спросил — и понял, что сказал это не как вопрос. Как приказ. Резко. Слишком громко.
Человек закивал, часто, дёргано, как игрушка с сорванной пружиной. Попытался что-то сказать.
— Веди, — бросил он.
Он шёл за архивариусом и ловил себя на том, что взгляд всё время срывается. На пыль, лежащую слишком ровным слоем. На трещину в стене. На собственную тень, которая дёргалась не в такт движениям. Голова гудела, как после удара.
Быстрее.
Архив расползался коридорами. Слишком много дверей. Слишком много одинаковых проходов. Лампы давали жёлтый свет, который оставлял за собой шлейф, если повернуть голову слишком резко. Мар поймал себя на том, что считает не шаги, а лампы. Раз. Два. Три. Потом сбился и разозлился.
— Здесь… — прошептал задушенно архивариус, останавливаясь у одного из залов. И как только звуки сквозь ладонь прорвались? А… Мар взглянул на руки. Кинжал был все еще в руке, а вот ладонь от рта он уже убрал. Когда? Как? Нет, об этом потом, сейчас…
Мар не стал проверять. Он просто начал сгребать.
Полки. Ящики. Папки. Свитки. Всё, что выглядело официально, старо, с печатями, с шнурами, с пометками. Он не читал. Не вглядывался. Пальцы дрожали, и это выводило из себя. Бумага шуршала слишком громко, казалось, этот звук слышен на весь город.
Сумка быстро потяжелела. Потянула плечо вниз. Мар дернулся, едва удержав равновесие, и снова почувствовал, как нога предательски подгибается.
Ещё. Ещё.
Он бросал бумаги внутрь, почти не глядя. Приказы. Донесения. Журналы. Маршруты. Если было написано аккуратно и сухо — брал. Если бумага была плотная, дорогая — брал. Если пахла старым чернилом и властью — тоже брал.
Мир вокруг начал плыть.
Стены будто наклонились. Лампа мигнула — или это у него в глазах потемнело. Мар остановился на секунду, опёрся рукой о стол, чувствуя, как холод камня пробивается сквозь перчатку.
Не сейчас.
Где-то хлопнула дверь. Где-то раздался голос. Сначала глухо, потом чётче. Мар выругался вслух. Грубо, теряя контроль.
— Сиди, — бросил он архивариусу и толкнул того к стене. — Не двигайся.
Он не был уверен, слышат ли его. Слышит ли вообще хоть кто-нибудь, кроме него самого и этого шума крови в ушах.
Бежать.
Он развернулся слишком резко, задел плечом косяк, и искры боли взорвались в голове. Нога подломилась, и он едва не рухнул, успев ухватиться за край стола. На секунду мир сузился до белого пятна.
Вставай.
Он заставил себя оттолкнуться, почти волоча ногу, и рванул обратно по коридору. Шаги отдавались слишком громко. Или ему так казалось. Всё казалось слишком громким.
Выход был там, где он его помнил — и это было единственное, что сейчас не подвело.
Он выскочил наружу, и свет ударил в глаза, как пощёчина. Мир был слишком ярким. Слишком чётким. Крики за спиной стали разборчивыми. Топот.
Мар побежал.
Не красиво. Не тихо. Не как Призрак. Просто — побежал, сжимая ремень сумки так, будто это был последний якорь в этом мире.
Бежал ли он от стражников? Бежал ли он от ответов? Он не знал. В голове лишь билось отчаянное и лихорадочное, что-то, что он не мог сейчас даже облечь в слова. Он мог только бежать, спотыкаясь и считая волны боли в такт каждому шагу.
Призрак бежал.
Он не сразу понял, что не знает, в каком направлении бежит. Он просто не мог остановиться. Страх, паника, злость и жар, заливающий разум – гнали его просто вперед, без цели.
Улицы мелькали, вывески резали зрение цветом, камень под ногами был слишком твёрдым, слишком близким. Мар не выбирал путь — он уходил от шума, от криков, от собственного дыхания, которое стало громче мыслей.
Где-то слева что-то упало. Справа — закричали. Сзади — свист.
Поздно.
Он свернул резко, почти наугад, в узкий проход между домами. Стена ободрала плечо, но боли он не почувствовал — тело уже начало отключать лишние ощущения. Осталась только нога. Нога болела всегда. Нога была центром мира.
Перед ним вырос тупик.
Короткий. Глухой. Стена — слишком высокая, чтобы просто перелезть, но рядом — лестница, старая, криво прибитая. Мар не стал думать. Он вцепился и полез вверх, подтягиваясь на руках, волоча ногу, которая отказывалась подчиняться все сильнее, все чаще. Каждое движение отзывалось жаром.
Он выбрался на крышу почти вслепую.
Там было тише. Не потому что безопаснее — просто выше. Воздух холоднее, резче. Небо уже светлело, и этот свет был врагом: он делал всё чётким, выдавал формы, превращал тени в четкие линии.
Мар пошёл, пошатываясь, по краю крыши, держась рукой за камень низкого ограждения. Под пальцами — холод. Хорошо. Холод помогал не потерять сознание.
Сумка тянула вниз. Он прижал её локтем, как прижимают рану.
Снизу раздался крик. Потом другой. Потом голос — чёткий, командный.
Нашли.
Мар ускорился, насколько смог. Нога не позволяла бежать — только быстро идти, почти падать вперёд. Перед ним был разрыв между крышами — не широкий, но сейчас он казался пропастью.
Он остановился.
Всего на мгновение.
В голове пронеслось сразу слишком много:
Лиренталь.
Подвал.
Письма.
Белый.
Фраза: «Не серьёзно».
— Чёрт, — выдохнул он и прыгнул.
В полёте стало тихо. Мир исчез всего на миг, но как же хотелось остаться в этом миге! В этом свободном падении. В ничто и нигде!
Удар пришёл снизу и сбоку одновременно. Нога взорвалась болью — яркой, белой, такой, что на секунду Мар перестал понимать, где он вообще находится. Он закричал — или ему показалось, что закричал. Воздух вышибло из груди. Тело перекатилось, врезалось в камень, ещё раз — и остановилось.
Он лежал, глядя в розовеющее рассветом небо.
Потом пришла тошнота.
Мар перевернулся на бок задыхаясь, и первым делом проверил сумку. Пальцы дрожали, не слушались, но ремень был на месте. Сумка — при нём.
Хорошо. Всё остальное — неважно.
Он попытался встать. Не получилось.
Нога не просто болела — она словно не была его. Он смотрел на неё, как смотрят на чужую вещь, сломанную и бесполезную. От попытки пошевелиться перед глазами поплыли чёрные пятна.
— Вставай… — прохрипел он. — Вставай же…
Он упёрся руками, подтянулся, застонал сквозь зубы и всё-таки поднялся — криво, на одной ноге, почти падая.
Шаг.
Ещё.
Каждый шаг был отдельным решением.
Где-то внизу хлопали двери. Кричали. Топали. Но уже не рядом.
Мар ковылял по крыше, пока не нашёл место, где можно было спуститься — старую водосточную трубу, скользкую, ржавую. Он сползал по ней, царапая ладони, стиснув зубы так, что челюсть свело судорогой.
На земле он не остановился.
Он шёл, потом снова побежал — как мог, — к местечку, где оставил лошадь, пока город не проснулся окончально, пока еще можно было убраться отсюда. Как он взобрался на лошадь, Мар почти не помнил – настолько все помутилось от боли в голове. Но вот как он рванул к воротам, как скакал через весь город, не обращая внимания на шум стражников позади, не видя, как мимо свистели арбалетные короткие стрелы, в памяти осталось. Он просто скакал – вперед и вперед, промчался сквозь заслон из стражников на воротах и рванул туда, где можно было затерять след – в лес.
Он скакал без оглядки, крепко прижимая к себе одной рукой сумку с бумагами, по дорогам, по которым уже однажды ехал – в старой повозке, напуганной девочкой, которую разрывали боль и горе. Он скакал через лес, почти мельком отметив ту самую поляну, на которой Мария впервые убила человека. Мимо той самой деревушки, у детворы которой он когда-то стащил одежду и случайно переоделся в мальчишечье. Мар скакал дальше и дальше, без остановки, не ведая смены дня и ночи – в глазах и так было темно, – полуслепой от боли и лихорадки, загоняя лошадь, давая ей напиться лишь когда переплывал реки – ноге становилось хоть немного легче от ледяной воды.
Мар скакал, сам не зная куда, почти физически неспособный остановиться и выдохнуть.
И однажды его путь должен был закончиться.
