Начало
Сознание больше не держалось цельным. Оно рассыпалось кусками, обрывками, как завязанный из ветоши старый узел: потянул — а вместо веревки получаешь в руках лишь обрывки. Мысли вспыхивали и гасли, не успевая стать словами. В голове было жарко и пусто одновременно, как в печи, из которой выгребли угли, но все еще оставили душный жар.
Мар не знал, куда едет.
Он перестал различать дорогу уже давно. Лес сливался в тёмную, колышущуюся массу, где стволы превращались в тени, а тени — в движения. Иногда ему казалось, что они идут рядом. Иногда — что смотрят. Он не оборачивался. Не потому что был уверен, что там никого нет – о, ему наоборот чудились острые иглы чужих взглядов в спину. Просто сил посмотреть уже не осталось.
Лошадь шла упрямо, но неровно. Он чувствовал это даже сквозь мутное сознание — по тому, как сбивался ритм, как копыта иногда искали ровную землю слишком долго. Животное устало. Он это знал. И знал, что загнал её, заставляя скакать несколько дней – или целую вечность, – не останавливая, лишь изредка позволяя перейти на шаг.
— Ещё… — выдохнул он, сам не понимая, кому. — Чуть-чуть…
Слова вышли хриплыми, чужими. Горло болело. Губы были сухими, как обветренная кожа.
Первый гром он принял за вспышку боли.
Глухой удар прокатился где-то внутри черепа, заставив его сжаться в седле. Потом второй — уже с эхом, уже с дрожью в воздухе. Ветер рванул сильнее, качнул ветви, и лес вдруг ожил: зашептался, заскрипел, задвигался.
Начиналась гроза.
Капли ударили почти сразу — тяжёлые, крупные, больно бьющие, словно они решили испробовать мир на прочность. Лошадь фыркнула, мотнула головой. Мар попытался погладить её по шее, но рука не попала туда, куда он хотел. Пальцы скользнули по влажной гриве, бессильно.
— Тихо… — пробормотал он. — Тихо же…
Земля под копытами стала мягкой, предательской. Он почувствовал это слишком поздно. Лошадь оступилась — не резко, а как-то неловко, будто сама не поняла, что произошло. Мар наклонился вперёд по инерции, попытался удержаться, но тело не слушалось.
Всё произошло без звука. Без крика. Он просто выскользнул из седла.
Мир перевернулся. Вспышка боли прошла по боку, по плечу, по спине — не острой линией, а рассыпанным огнём. Воздух вышибло из груди, и на мгновение он перестал дышать вообще.
Земля была холодной. Мокрой. Слишком близкой.
Где-то совсем рядом лошадь взвилась, всхрапнула, ударила копытами. В темноте это прозвучало слишком громко, слишком живо. Потом — треск веток, быстрый, панический и глухой стук копыт.
И тишина.
Мар не сразу понял, что остался один.
Сознание накрывало его волнами. То приходило, то снова утекало, оставляя после себя только ощущение боли и холода. Дождь лил уже сплошной стеной, стекая по лицу, по шее, за ворот, и ему казалось, что он тонет — не в воде, в собственном теле.
Когда он наконец открыл глаза, мир был перекошенным.
Ветви над головой двигались слишком быстро. Или это он не успевал уследить за ними? Гроза грохотала уже где-то сбоку, раскаты грома шли с задержкой, будто не могли сразу добраться до него.
Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось нехотя, кусками. Рука — есть. Плечо — с болью. Нога — нет. Мар стиснул зубы, не дав себе застонать. Это заняло почти всё оставшееся сознание.
Он сел. Потом, спустя бесконечную паузу, встал на колени. Мир качнулся, потёк, но не рассыпался — и это было почти удачей.
Лошади не было. Где-то на ней осталось седло. К седлу всё ещё были приторочены его вещи: свёрток с запасной одеждой, мешочки с травами, склянки. Всё, что могло бы помочь. Где-то на лошади, которая ускакала.
Слишком далеко. Идти искать ее означало упасть обратно. И, возможно, уже не встать. Мар опустил взгляд на свои руки.
В одной из них он всё ещё сжимал сумку.
Пальцы вцепились в ремень судорожно, до боли, до онемения. Он даже не помнил, когда схватил её. Или отпускал ли вообще.
— Моя… — прошептал он, и в этом слове было всё: и угроза, и просьба, и упрямство.
Он выпрямился — как смог.
Нога отозвалась тупой, горячей пустотой. Мар шагнул. Ещё раз. Каждый шаг был отдельным усилием. Не столько движение, сколько решение сделать это движение, усилие воли.
Он пошёл вперёд. Не за лошадью. Не туда, где было хоть что-то знакомое. Просто — вперёд. Лес принимал его молча. Ветки били по лицу, по плечам, цеплялись за плащ. Грязь засасывала сапоги. Дождь смывал ориентиры, следы, мысли.
Мар брёл, не разбирая пути, не считая шагов, не думая о том, что будет дальше.
В карманах у него оставались лишь несколько ядовитых порошков.
В руках — сумка с бумагами.
В теле — жар, боль и что-то ещё, липкое, тяжёлое.
Но он все еще шел.
* * *
Солнце блеснуло в глаза и мужчина прищурился, поморщился, рукой отгоняя настойчивый лучик и улыбнулся женщине перед собой.
– Тетушка Ру, мне как обычно, пару булок хлебушка, да ваши фирменные ватрушки. Ох и вкусные они у вас! – с доброй улыбкой сказал он.
Тетушка Ру, местная булошница, довольно улыбнулась. Она любила, когда хвалят ее выпечку. Тем более такие уважаемые люди, как Фил – местный лекарь.
– Ой, милый, перехвалишь. – качнула она головой, отвечая. – Лучше принеси мне еще мази своей чудодейственной, опять вчера спину защемила, дура. Говорил ты мне – осторожнее с тяжестями, а я опять тесто сама решила переставить!
– Ну тетушка Ру, ну как же так! – с укором покачал головой Фил. – Конечно же принесу вам мазь. Только до дома дойду.
И лекарь поспешил в сторону выхода из городка.
Его дом стоял на краю леса.
Не в глубине — туда городские ходили неохотно, — и не вплотную к дороге, где шум и пыль мешают слышать человека. Ровно там, где лес ещё дышит тенью и прохладой, а тропа остаётся удобной даже для тех, кто идёт, хромая или с ребёнком на руках.
Дом был каменный. Старый, сложенный из крупных, неровных глыб, которые когда-то подгоняли друг к другу терпеливо и с расчётом. Не красивый — надёжный. Такие строят не на показ, а на годы. Филу он достался уже пустым, с покосившейся крышей и забитым дымоходом, но стены держались, и это было главное.
Внутри всё было просто.
Небольшая спальня — только кровать, сундук и окно. Кладовка — узкая, заставленная полками со склянками, мешочками, сушёными травами, свёртками коры и корней. И главная комната — самая большая и светлая, с широким столом у окна, печью и двумя лавками вдоль стены. Здесь он принимал людей. Здесь же ел, если день выдавался спокойным. Иногда — здесь же засыпал, если ночь была тяжёлой.
Городок рядом назывался Пере́.
Маленький, провинциальный, настолько в стороне от всего важного, что про него часто забывали. Даже сами жители не всегда могли сказать, к чьим землям они относятся официально. В Пере был городовой — один, старый, ленивый и скорее символ порядка, чем сам порядок. А вот аристократического дома рядом не было. И никто уже не помнил, был ли он когда-то вообще.
Фил появился здесь несколько лет назад.
Без громких слов. Без объявлений. Просто однажды пришел, поселился в старом лесном домишке и стал лечить.
Сначала — осторожно, помогая старому лекарю, который служил Пере столько лет, что сам путался в названиях трав, но знал людей и их болезни наизусть. Потом — всё чаще сам. Старик не обиделся. Наоборот, будто вздохнул свободнее, переложив тяжёлую ношу в более молодые руки.
Фил был крепким. Высоким, хорошо сложенным, с той силой, что не выставляют напоказ, но чувствуют сразу. Тёмно-русые волосы он обычно собирал в низкий хвост или короткую косу — так было удобнее, когда работаешь. Глаза — зелёные, тёплые, цвета летней листвы, не яркие, но внимательные. Черты лица выдавали благородное происхождение, но в Пере на это смотрели мало. Здесь ценили другое.
Он был добр. Но не мягок.
Мог пожурить. Мог отругать — спокойно, без крика. А если кто-то начинал угрожать чужому здоровью — пьянкой, глупостью или упрямством, — Фил становился другим. Холодным. Резким. Иногда хватало слова. Иногда — крепкой руки на плече. Его уважали. Потому что знали: если он вмешался — значит, дело серьёзное.
Каждое утро, если не было срочных больных, Фил ходил в город. За свежей выпечкой, крупами, солью, иногда — за новостями, которые всё равно были старыми. Он брал деньги за лечение только тогда, когда люди могли заплатить. Если не могли — брал продуктами или работой.
Плотник однажды перекрыл ему полы за вылеченного от тяжёлой простуды сына. Пекарь приносил хлеб. Молочница — сливки. Так и жили.
Проезжим торговцам Фил продавал лекарства. Не всё — только то, что не требовало длинных объяснений по применению. Он не любил, когда зелья уходят туда, где не знают, как их применять. А так – «от простуды», «для спокойствия», «сонное» и прочее, что можно было безопасно пить, даже забыв дозировки.
Фил как раз нашел нужную мазь, когда в двери – а они были почти всегда открыты, когда он был дома, – вбежал мальчишка. Конопатый облупившийся нос, взъерошенные в вечном беспорядке каштановые волосы, яркие черные глаза, двумя угольками блестящие на вечно любопытной мордашке, простые сандали на ногах, уже едва державшиеся на лямках.
Ларик.
Шебутной, быстрый мальчишка с живыми глазами и вечно ободранными коленками. Ларик был умен — не по-книжному, а по-жизненному. Его часто посылали к Филу с записками, просьбами, иногда — просто узнать, как тот. За это мальчишке перепадало несколько медяков.
– Наставник, я Листянку нашел! – воскликнул он, довольно лыбясь и держа в руке неаккуратный пучок какой-то травы.
– Сбегай к тетушке Ру, отнеси ей мазь для спины, а потом приходи, разберем с тобой, что ты там нащипал в лесу. – со смехом покачал головой Фил, вспоминая, как вообще этот ребенок стал его учеником.
Ларик привык гонять с поручениями по городу и его окрестностям, когда не был занят играми с другими городскими ребятами. Но однажды Ларик задержался у лекаря, не убежав, как делал обычно. Фил заметил, как тот шмыгает носом и о чем-то все время вздыхает. И спросил.
Жалобы посыпались как из мешка: мать ругается, отец не замечает, дома он лишний рот. Фил слушал молча, а потом встал, накинул плащ и пошёл к его семье.
Разговор был коротким.
Фил предложил взять Ларика в ученики.
Родители согласились почти сразу. Слишком быстро, чтобы это было от любви, но Фил не осуждал. Так тоже выживают.
С тех пор Ларик жил у него. Помогал, учился, путался под ногами и иногда делал глупости. Фил терпел. Ученики редко бывают удобными.
– Ларик, стой! Можешь погулять с ребятами потом, я пойду за травами, а то закончились! – крикнул лекарь вдогонку ребенку, заглянув на минутку в кладовую. – Ключ от двери знаешь где лежит.
– Хорошо! – донеслось до него довольное мальчишеское.
Фил взял специально пошитую сумку с разными отделениями для разных трав и, закрыв двери, пошел в лес, не заметив, что солнце, еще с утра слепящее глаза, вдруг накрылось пока еще первой тучей.
Ближе к вечеру лес изменился.
Не резко — постепенно, почти незаметно. Воздух стал плотнее, запахи — насыщеннее. Сначала Фил просто отметил, что птицы притихли раньше обычного. Потом — что ветер стал тянуть с севера, холоднее и влажнее. Когда на ладонь упала первая капля, он уже убирал травы в сумку, аккуратно перекладывая пучки, чтобы не помять лишнего.
Дождь начался не сразу. Сначала — редкие, тяжёлые капли, будто проверяя, можно ли? Потом — ровнее, гуще, настойчивее. Фил натянул плащ, поправил ремень сумки и повернул обратно, к дому.
Он уже почти вышел на тропу, когда сквозь шум дождя услышал звук, который не спутать ни с чем.
Ржание.
Глухое, сорванное, тревожное.
Фил остановился. Прислушался. Звук повторился — ближе, справа, откуда лес уходил в неглубокую ложбину. Так кричат, когда больно. Или страшно. Он свернул с тропы, не ускоряя шаг, но и не медля. В такие моменты суета только мешает, а промедление может быть опасным.
Лошадь он нашёл быстро.
Тёмная, промокшая, она стояла между деревьями, дёргая повод, запутавшийся в ветвях, и беспокойно переступая с ноги на ногу. Фил подошел ближе. Седло было на месте, ремни перекручены, будто животное вырывалось, грива слиплась от дождя, а глаза бедного животного были белесыми от страха.
— Тише, — сказал Фил спокойно и подошёл сбоку, чтобы лошадь видела его.
Она дёрнулась, но не рванула. Фил говорил негромко, уверенно, как говорил всегда. Положил ладонь на шею, дал животному время привыкнуть к прикосновению. Лошадь дрожала — не от холода, от напряжения.
Он осмотрел её быстро. Ноги целы. Спина без явных повреждений. Фил нахмурился.
— Ладно, — сказал он уже себе. — Пойдём домой.
Он распутал из ветвей повод и повёл лошадь к дому. Животное шло охотно, будто только и ждало, чтобы её куда-то увели из этого шума и воды.
В доме горел свет.
Ларик, следуя установленным Филом правилам, уже был дома. Он накрыл нехитрый ужин: хлеб, сыр, похлёбка на печи. Услышав шаги, мальчишка подскочил к двери.
— Наставник! — воскликнул он, а потом осёкся, увидев лошадь. — Ого…
— Помоги открыть сараюшку, — сказал Фил. — И не шуми.
Ларик послушно кивнул, но глаза его горели любопытством. Он придержал дверь, пока Фил заводил лошадь под навес небольшого, но крепкого сарая, где уже перебирала копытами его собственная смирная лошадка.
— Чья это? — шёпотом спросил мальчик.
Фил не ответил сразу. Он стянул седло, аккуратно положил его на лавку — и только тогда увидел.
Кровь.
Впитавшуюся в шерсть и сукно, тёмную, почти чёрную. Она проступала на ткани мешков, притороченных к седлу, пропитала края, оставив неровные пятна. Фил провёл пальцем по ткани — осторожно, почти машинально. Следов на пальцах почти не оставалось. Много крови. Долго текла. Свежее ранение, но не слишком. Как минимум день-два прошли.
— Наставник?.. — снова позвал Ларик, уже тише.
Фил выпрямился.
Вздохнул.
— У лошади был всадник, — сказал он спокойно. — И этот всадник упал. Нужно его найти.
Он не стал добавлять «сильно ранен». Это и так было понятно, судя по количеству крови.
Фил быстро осмотрел мешки на седле. Вещи. Одежда. Склянки. Травы. Чужая, собранная в пару небольших тюков жизнь. Он не полез рассматривать и исследовать, чужое же, вот только интуиция подсказывала Филу, что всадник здесь был непростым.
— Ты остаёшься здесь, — сказал он Ларику, поворачиваясь к мальчику. — Дверь закрой. Никому не открывай. Ни на стук, ни на крик. Понял?
— А ты? — выдохнул Ларик, и в этом вопросе было больше страха, чем обычно.
— Я вернусь, — ответил Фил просто. — И ты будешь ждать. Меня увидишь в боковое окошко, его снаружи не видно. Только тогда и откроешь, больше никому.
Он взял фонарь, зажёг его, закрыл, проверил, чтобы пламя было ровным и не сбилось от случайного порыва ветра. Потом снял с крюка ещё один плащ — сухой, плотный — и накинул на плечи.
Ларик стоял в дверях, кусая губу.
— Наставник…
Фил положил руку ему на плечо.
— Не выходи, — повторил он. — И не геройствуй. Это приказ.
Мальчик кивнул, уже без улыбки.
Фил вышел под дождь.
Лес встретил его шумом воды и тенью. Он пошёл туда, откуда привёл лошадь, внимательно глядя под ноги и прислушиваясь к каждому звуку.
* * *
Шаг.
Не упасть.
Ещё.
Был ли это внутренний голос, воля к жизни, или же просто путанный разум, пытающийся цепляться хотя бы за что-то? Мар не знал. Иногда он ловил себя на том, что считает не шаги, а удары сердца, хотя и в этом не был уверен: сердце ли это или просто что-то дёргается в груди, забыв, как нужно правильно работать.
Лошадь.
Мысль всплыла и утонула, даже не задержавшись. Лошадь была где-то раньше. Сейчас — нет.
Тело горело в диком ознобе. Колотило так, словно кто-то схватил его за нутро и тряс. Мир дергался от этой тряски. Тошнило. Мар споткнулся о корень, выругался — или ему показалось, что выругался, потому что звук остался где-то внутри и не захотел выходить наружу.
«Не сейчас», — подумал он зло, как будто это могло что-то изменить.
Земля вдруг стала слишком мягкой.
Он сделал шаг, и нога не нашла опоры — просто не нашла. Мар накренился, попытался поймать равновесие, ухватиться за ветку, за воздух, за что угодно, но пальцы соскользнули по мокрой листве.
— Чёрт… — выдохнул он.
И поехал вниз.
Скатился. Тяжело, глупо, с перекатами через бок, с ударами плечом и спиной о камни и корни, которые не разбирали, что перед ними человек. Мир перевернулся, перемешался, и боль перестала быть чем-то конкретным, превратившись просто в фон — везде и сразу.
Он остановился лицом в земле.
Мокрая трава забилась в рот, в нос, запах был тяжёлым, сырым, с той самой гнильцой, что есть только в лесном покрове. Мар закашлялся, захрипел, пытаясь вдохнуть, и какое-то время просто лежал, прижатый к земле, как будто она решила оставить его себе.
И именно тогда, внезапно, пришла ясность.
Короткая, резкая, почти издевательская.
Он понял всё сразу: овраг, лес, ночь, дождь, он лежит — и больше не встанет.
Попытка пошевелить ногой не дала ничего, даже боли — только пустоту, будто ниже колена его больше нет. Руки дрожали и слушались с задержкой, как чужие, и это бесило сильнее, чем боль.
Внутри вдруг все улеглось. Не страх. Не паника. Не злость. Но усталость. И досада. Глухая, вязкая, тяжёлая.
«Вот и всё», — подумал он отчётливо. — «Вот так и сдохну».
Имя в голове всплыло само.
Паук.
«Вот же тварь!», — подумал Мар, и если бы мог, усмехнулся бы. — «Всё-таки добился своего, убил меня. Даже красиво. Не он меня добил, так, слегка поцарапал. А дальше я сам».
Картинки сложились в цепочку почти аккуратно: удар, бег, боль в ноге, прыжок с крыши. Всё сходилось слишком логично, чтобы быть случайностью.
«Сдохну под кустом», — продолжал он уже почти спокойно. — «Тело сожрут звери. Бумаги промокнут. Никто ничего не узнает».
Мысль о сумке дёрнула сильнее, чем боль. Пальцы всё ещё сжимали ремень — судорожно, до онемения.
«Моя», — мелькнуло. — «Мой шанс узнать».
Он попытался подтянуться, но тело было тяжёлым, как мешок с камнями, и даже злость не помогла. Последняя мысль всплыла тихо, без крика:
«Не довёл месть до конца. Бесит».
И на этом всё оборвалось.
* * *
Свет ударил внезапно.
Мар дёрнулся и застонал — звук вышел сорванным, чужим. Веки были тяжёлыми, будто их намочили и забыли высушить, и открываться они не хотели.
Жёлтое пятно дрожало, плыло.
Фонарь.
Чужой.
Он моргнул несколько раз, пока из пятна не сложился силуэт — высокий, широкий, слишком живой для галлюцинации.
Человек.
Рука сама нашла кинжал, движение вышло медленным, неровным, пальцы дрожали так, что лезвие едва удерживалось.
— Не… трогай… — выдохнул он, не узнавая собственного голоса.
Человек остановился сразу.
— Тише, — сказал он спокойно. — Я не враг.
Мар оскалился — скорее по привычке, чем из настоящей угрозы. Зубы стучали, и это злило.
— Сумку… — слова цеплялись друг за друга. — Только попробуй…тронуть…
Он не договорил, но кинжал всё ещё был направлен вперёд.
— Я лекарь, — сказал человек. — Нашёл твою лошадь. Ты ранен. Я хочу помочь.
Слово «лекарь» прозвучало почти оскорбительно.
Мар коротко хмыкнул, но тут же закашлялся, захлёбываясь, и свет распался на пятна.
— Все вы… — начал он, но мир уже уезжал куда-то в сторону.
Пальцы разжались сами, кинжал упал в траву. Он почувствовал, как его подхватывают — осторожно, но крепко, и чужая рука показалась тёплой, слишком реальной и слишком – больно – надежной.
— Всё, — услышал он негромкий голос над собой. — Я тебя держу.
А потом снова пришла темнота.
* * *
Фил выдохнул медленно и перехватил парнишку удобнее, закидывая на плечо. Слишком лёгкий даже для юнца. В темноте плохо было видно, но судя по тонким чертам – молоденький совсем, несколько лет старше Ларика. И дикий, вон как за нож схватился, стоило только в лицо фонарем посветить.
Но сейчас все это не имело значения. Человек в его руках был сильно ранен и долг целителя звоном пожарного колокола застилал все мысли. Фил несся через лес, с телом в руках, мельком радуясь своей хорошей физической подготовке.
Между деревьев показался свет окон его домика, когда парнишка внезапно затих. Фил остановился и тревожно взглянул на бледное лицо. Но нет, не показалось, юноша перестал биться в ознобе.
– Плохо. Очень плохо. – пробормотал мужчина и, перехватив покрепче рванул к дому. – Ларик, открывай! – взревел он, громче грозовых раскатов.
Двери тут же распахнулись. Молодец, ученик, смотрел, ждал.
