Январь сковал деревню морозом — крепким, звенящим, будто стекло. Утром трава хрустела под ногами, а воздух резал лёгкие, заставляя дышать осторожно, через шарф. Настя шла к ФАПу, сжимая в руках папку с историями болезней. В голове крутились цифры, симптомы, схемы лечения — она не спала почти всю ночь, проверяя расчёты.
В тот день первым пациентом был восьмилетний Миша — мальчик с затяжной пневмонией. Его мать, бледная от тревоги, держала его за руку.
— Доктор, — прошептала она, — он кашляет по ночам, температура не падает…
Настя кивнула, сосредоточенно выслушивая лёгкие, измеряя сатурацию. Всё говорило о необходимости усилить терапию. Она открыла блокнот, начала писать назначения — и вдруг замерла.
В голове вспыхнула мысль: «А если я ошибаюсь?»
Она перечитала свои записи, сверила дозировки. Всё было верно — на первый взгляд. Но что‑то царапало изнутри.
— Подождите, — сказала она, откладывая ручку. — Давайте ещё раз проверим анализы.
Мать мальчика вздрогнула:
— Что‑то не так?
— Пока не знаю. Но я должна убедиться.
Настя достала из шкафа старые записи, сравнила показатели с предыдущими неделями. И тогда увидела: она чуть не назначила двойную дозу антибиотика — перепутала единицы измерения в одном из столбцов.
Её бросило в жар.
«Ещё минута — и я бы подписала. Ещё час — и лекарство было бы у него в крови».
— Всё в порядке? — голос матери дрожал.
— Да, — ответила Настя, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто перестраховалась. Сейчас выпишу правильное лечение.
Когда они ушли, Настя села за стол, закрыла лицо руками. Руки дрожали. Перед глазами стояла картина: Миша, бледный, с синяками под глазами, и она, читающая ему приговор своим небрежным росчерком пера.
После приёма она не пошла домой. Вместо этого бродила по заснеженной окраине, пока ноги не начали замерзать. Мороз обжигал щёки, но она не чувствовала боли — только тяжесть в груди.
«Я не справляюсь. Я не должна здесь быть. Я могла убить ребёнка».
Она достала телефон, открыла контакты. Пальцы замерли над номером бывшего коллеги — того, кто предлагал вернуться в город.
«Один звонок — и всё закончится. Я снова буду в тепле, в безопасности, среди людей, которые понимают, как это — работать по правилам».
Но перед глазами снова возник Миша — его доверчивый взгляд, его мать, сжимающая его руку.
«А кто будет их лечить?»
Вечером она сидела на кухне у Анны Фёдоровны, молча помешивая чай. Старушка наблюдала за ней, не торопя с разговором.
— Я чуть не совершила ошибку, — наконец выговорила Настя. — Серьёзную.
Анна Фёдоровна не удивилась. Только кивнула:
— И что дальше?
— Я хочу уехать. — Слова вырвались сами. — Я не могу так. Здесь всё иначе — нет лабораторий, нет консультантов, нет времени перепроверить. Я боюсь.
— Бояться — нормально, — спокойно сказала старушка. — Страх — это не слабость. Это сигнал: «Будь внимательнее».
— Но я уже не внимательна! — Настя сжала чашку. — Я устала. Я не сплю ночами, я думаю о каждом пациенте, я…
— Ты не одна, — перебила Анна Фёдоровна. — Ты думаешь, я не видела, как Марина вчера спрашивала у соседей: «Как там доктор, не голодает ли?» Ты думаешь, Иван Петрович просто так принёс тебе дрова без просьбы? Ты думаешь, тётя Глаша передаёт тебе травы не потому, что верит в тебя?
Настя молчала.
— Они видят, что ты стараешься. Они знают, что ты не бросишь. И если ты сейчас уйдёшь, ты не просто покинешь деревню. Ты сломаешь их веру.
На следующий день в ФАПе её ждала очередь. Небольшая, но каждый человек в ней смотрел на неё по‑особенному — не как на врача, а как на человека, который не ушёл.
Первой зашла Анна, пожилая женщина с артритом.
— Я слышала, ты хотела уехать, — сказала она прямо. — Не надо. Мы без тебя пропадём.
Потом пришёл Пётр, рыбак, который когда‑то принёс ей окуней:
— Ты нам нужна. Даже если ошибаешься. Мы все ошибаемся. Но ты исправляешь.
А в конце дня пришла мать Миши. Она молча положила на стол банку малинового варенья и сказала:
— Спасибо, что не подписали ту бумажку.
Настя смотрела на них — на их простые лица, на их усталые глаза, на их доверие — и понимала: она не может уйти.
Вечером, заполняя свой журнал, она написала:
«Сегодня я поняла: врач — это не тот, кто никогда не ошибается. Это тот, кто вовремя замечает ошибку и исправляет её. И ещё — тот, кто остаётся, даже когда хочется бежать».
За окном падал снег, укрывая землю, а в ФАПе горел свет — слабый, но упрямый, как её решимость. Она осталась.
Начало истории здесь.
Продолжение здесь.