Замок не открывался. Виктор вставлял ключ, проворачивал — и ничего. Словно кто-то за ночь подменил всю личинку. Он стоял на лестничной площадке в дорогом костюме, пропахшем сауной и чужими духами, с пакетом, из которого торчала коробка «Рафаэлло», и не понимал, почему его не пускают в собственную квартиру.
А начиналось всё так обыденно.
— Вить, у него тридцать восемь и пять. И сыпь по всей спине поползла. Это точно она.
Лена стояла в дверях ванной, держа в руках градусник, как улику в уголовном деле. Вид у неё был растрёпанный, домашний халат сбился набок, а в глазах читалась та самая материнская паника, которая накрывает, когда понимаешь: праздник отменяется.
Виктор, стоя перед зеркалом, старательно завязывал галстук. Узел не давался. Это был сложный, «виндзорский» узел, который он репетировал по видеоурокам битый час.
— Ленусь, ну не нагнетай, а? — он даже не обернулся, продолжая бороться с шёлковой удавкой. — Ну ветрянка. Ну дело житейское. Все болеют. Зелёнкой помажешь, «Нурофен» дашь — и всё. Делов-то.
— Делов-то? — Лена шагнула вглубь ванной, едва не наступив на сброшенные мужем носки. — Завтра тридцать первое. У нас двое детей с температурой. Маша тоже горячая, я просто ещё не мерила. Ты понимаешь, что мы ни к каким Петровым не поедем?
Виктор наконец победил галстук, довольно хмыкнул своему отражению и повернулся к жене. На нём сидел новенький, с иголочки, тёмно-синий костюм, купленный неделю назад с формулировкой «инвестиция в статус». Костюм стоил шестьдесят тысяч — как половина их семейного бюджета на месяц, — но Витя тогда сказал, что «встречают по одёжке» и «начальник отдела продаж не может ходить в тряпье».
— Конечно, не поедем, — легко согласился он, одёргивая пиджак. — Я сразу сказал: тащить детей к Петровым — идея так себе. Там сквозняки.
— Мы вообще никуда не поедем, Витя. Мы будем дома. Лечить детей. И ты мне нужен здесь.
Виктор замер. На его лице, гладко выбритом и пахнущем дорогим лосьоном (ещё одна «инвестиция»), отразилась сложная гамма чувств — от лёгкого недоумения до искреннего возмущения несправедливостью мироздания.
— Лен, подожди. В смысле «мы»? Ты же знаешь, у меня корпоратив. Загородный клуб «Лесные дали». Генеральный будет. Акционеры прилетают. Это не просто посиделки, это... — он поднял палец вверх, — стратегическая сессия в неформальной обстановке. Мне там быть обязательно. Кровь из носу.
— У тебя дети болеют, — тихо сказала Лена. — Какой корпоратив? Ты собрался ехать пить шампанское и париться в бане, пока я буду тут одна скакать между двумя кроватями с зелёнкой и тазиками?
— Ну зачем ты всё утрируешь? — Виктор поморщился, словно у него заболел зуб. — Почему сразу «пить и париться»? Я еду работать лицом. Заводить связи. Ты же сама говорила мне полгода, что денег не хватает, что ипотеку гасить тяжело. Вот! Это мой шанс. Я там с нужными людьми переговорю, мосты наведу... Это для карьеры, понимаешь? Для нас же стараюсь.
Лена смотрела на мужа и чувствовала, как внутри закипает что-то тяжёлое и горячее.
— Для нас? То есть ты оставляешь меня в инфекционном лазарете в канун Нового года ради «мостов»? Вить, ты серьёзно? Я не справлюсь одна. Машка капризничает, Ваня воет, что всё чешется. У меня самой горло першит, я, кажется, тоже от них заражаюсь.
— Так, стоп, — Виктор выставил ладони вперёд, выстраивая невидимую стену. — Без паники. Ты взрослая женщина, мать двоих детей. Ветрянка — это не чума. Справишься. А я не могу не поехать. Там списки утверждены, трансфер заказан, номер оплачен фирмой. Если я не явлюсь — это прогул. Это чёрная метка на репутации. Ты хочешь, чтобы меня уволили?
Это был его любимый приём — довести ситуацию до абсурда. «Ты хочешь, чтобы мы голодали?», «Ты хочешь, чтобы я стал дворником?».
— Я хочу, чтобы ты остался с семьёй в трудный момент, — твёрдо сказала Лена.
— Это эгоизм, Лен. Чистой воды эгоизм, — Виктор начал раздражённо распихивать по карманам телефон, бумажник, ключи от машины (хотя ехал на корпоративном автобусе, но ключи всегда брал «на всякий случай»). — Я деньги зарабатываю. Я пашу как вол. А ты хочешь меня удержать из-за трёх прыщиков.
Из детской донёсся громкий плач четырёхлетней Маши.
— Мама-а-а! Ваня у меня одеяло забра-а-ал!
— Иду! — крикнула Лена и снова повернулась к мужу. — Витя, не уезжай. Пожалуйста. Мне реально плохо.
Виктор посмотрел на часы.
— Мне пора. Автобус отходит от офиса через сорок минут. Я и так опаздываю. Всё, Ленусь, не кисни. Я буду на связи. Если что-то совсем срочное — пиши, звонить не надо, там музыка будет орать, не услышу.
Он быстро чмокнул её в щёку, пахнув смесью одеколона и мятной жвачки, подхватил сумку с вещами для «неформальной части» (читай — плавки и сменная рубашка) и выскочил в коридор.
Хлопнула входная дверь. Щёлкнул замок. Лена осталась стоять в коридоре, слушая, как гудит лифт, увозящий её мужа в «стратегические дали».
В зеркале отражалась уставшая женщина с немытой головой, в халате с пятном от каши. «Инвестиция в статус», — подумала она зло. — «Ну-ну».
Вечер тридцатого прошёл в аду.
Ветрянка решила, что Новый год — отличный повод устроить фейерверк. Ваня чесался так, будто его покусали огненные муравьи. Маша температурила и отказывалась пить лекарство, выплёвывая сироп на свежее постельное бельё.
Лена бегала между детской и кухней, пытаясь параллельно сварить куриный бульон (единственное, что дети соглашались есть) и не упасть самой. Голова раскалывалась. Градусник под мышкой показал тридцать семь и восемь.
— Отлично, — прошептала она, глядя на ртутный столбик. — Просто бинго.
Телефон пиликнул. Лена, помешивая бульон, машинально открыла ленту соцсети.
Фотография Виктора. Он, улыбающийся во все тридцать два (недавно отбеленных за тридцать тысяч, кстати), стоит в обнимку с какой-то блондинкой в блестящем платье и финансовым директором. В руках бокалы с шампанским. Геометка: «Загородный клуб "Лесные дали"».
Подпись: «Провожаем старый год с командой мечты! Впереди новые вершины! #работаем #корпоратив2025 #успех».
Лена почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Не от болезни — от обиды. Такой липкой, густой, как тот пролитый сироп.
Она набрала мужа. Гудки шли долго, потом сброс. Через минуту пришло сообщение:
«Ленусь, не могу говорить, тост говорит Генеральный. Всё норм? Как мелкие?»
Она начала печатать: «У Маши 39, я сама с температурой, Ваня орёт, приезжай домой!».
Палец замер над кнопкой отправки. Какой смысл? Он не приедет. Он уже «работает лицом».
Она написала: «Справляемся. Веселись».
Ответ прилетел мгновенно: смайлик с большим пальцем и поцелуйчик.
Ночь прошла в полубреду.
Лена спала урывками, по двадцать минут, вскакивая то попить дать, то пижаму переодеть (Маша сильно потела).
Утром тридцать первого она поняла, что не встанет. Ноги были ватными, в глазах плыло. Дети, проснувшись, требовали мультики и подарки.
— Мам, а папа где? — спросил Ваня, расчёсывая живот. — Он же обещал ёлку включить.
— Папа работает, сынок. У него очень важная миссия. Спасает галактику от отсутствия продаж, — мрачно пошутила Лена, сползая с кровати.
В одиннадцать утра снова пиликнул телефон. Новая история у Виктора.
На видео он, уже без пиджака, с расстёгнутым воротом рубашки, лихо отплясывал под ретро-хиты. Рядом прыгали коллеги. Кто-то визжал. Потом кадр сменился: баня, веники, красные распаренные лица. Виктор машет рукой в камеру: «Всех с наступающим! Здоровья, мужики! Главное — здоровье!».
— Здоровья, значит... — прошипела Лена.
Она пошла на кухню, открыла шкафчик, где лежали документы. Папка «Квартира».
Квартира была куплена в браке, но первоначальный взнос — деньги от продажи бабушкиной «двушки», Лениной бабушки. Ипотеку платили с «общих», но по факту последние два года жили на зарплату Лены (она работала главным бухгалтером на удалёнке и вела три фирмы), потому что Витя всё «вкладывал в себя» и «строил базу». То курсы личностного роста, то машина (которую он разбил через месяц), то теперь эти костюмы.
Лена закрыла папку. В голове вдруг стало ясно и пусто, как в лесу зимой.
Она взяла телефон и набрала номер.
— Мам? Привет. Ты занята?
— Леночка? Голос какой-то загробный. Случилось чего? Я холодец разбираю.
— Мам, бросай холодец. Мне нужна помощь. Мы все свалились. Витя... Витя уехал. В командировку. Срочную.
— В какую командировку тридцать первого декабря?! — голос Тамары Игоревны взлетел на октаву. — Он что, с ума сошёл?
— Мам, не начинай. Просто приезжай. И... папу возьми. С машиной. Мы переезжаем.
— Куда?!
— К вам. Насовсем.
Тамара Игоревна была женщиной действия.
Через час её «Рено Дастер» уже парковался у подъезда. Вместе с ней приехал отец Лены, Николай Петрович, — молчаливый и крепкий мужчина шестидесяти двух лет.
Увидев дочь и внуков, покрытых зелёными пятнами, Тамара Игоревна только поджала губы:
— Так. Коля, грузи детей. Лена, иди собери самое необходимое. Остальное потом заберём. Где этот «кормилец»?
— В «Лесных далях». Связи налаживает.
— Наладил уже, я смотрю, — мать кивнула на открытый на столе ноутбук, где всё ещё висела страница соцсети мужа. — Артист погорелого театра.
Сборы были стремительными. Лена сгребала в сумки детские вещи, свои документы, ноутбук.
Потом остановилась посреди спальни. Открыла шкаф Виктора. Там висели его рубашки — пять штук, отглаженные ею на прошлой неделе. Стояли коробки с обувью.
— Дочь, ты чего застыла? — отец заглянул в комнату.
— Пап, а у тебя инструменты с собой?
— В машине всегда ящик. А что?
— Замок бы сменить. Нижний. Ключи от него только у нас с Витей. А верхний он всё равно никогда не закрывает, ключ потерял полгода назад.
Николай Петрович хмыкнул, почесал усы.
— Дело хозяйское. Личинка запасная у меня в гараже есть, сейчас метнусь, тут пять минут.
Они управились к четырём часам дня.
Квартира опустела. Исчезли детские игрушки, разбросанные обычно по полу ровным слоем. Исчезли зубные щётки Лены и детей. Исчез любимый плед Виктора (потому что его подарила Лена).
На кухонном столе, идеально чистом, лежала записка. Лена долго думала, что написать. «Я ухожу»? Банально. «Ты подлец»? Слишком пафосно.
Она написала: «Инвестиции не окупились. Ужин в морозилке (нет)».
Новогодняя ночь в доме родителей прошла на удивление спокойно.
Дети, намазанные «Каламином» (мама привезла современное средство вместо зелёнки, и они теперь были похожи на милых привидений, а не на лягушек), уснули сразу после курантов. Температура спала.
Лена сидела на кухне, завернувшись в старый плед, и пила чай с лимоном. Рядом сидел отец, доедая «шубу».
— Ты, доча, не переживай, — вдруг сказал он. — Мужик он, может, и неплохой, но... ненадёжный какой-то. С придурью. Тебе нормальный нужен. Надёжный. Как стена, а не как гипсокартон.
— Гипсокартон, — усмехнулась Лена. — Это ты точно подметил, пап. Красиво, ровно, но пальцем ткни — дырка.
Телефон Виктора был недоступен с восьми вечера. «Абонент находится вне зоны действия сети или выключил телефон». Видимо, стратегическая сессия перешла в фазу глубокого погружения.
Лена вытащила сим-карту из своего телефона. Покрутила в руках. И положила на стол.
— Завтра новую куплю.
Виктор проснулся первого января в двенадцать дня.
Голова гудела так, словно внутри работала трансформаторная будка. Во рту было сухо, как в пустыне Гоби.
Он с трудом разлепил глаза. Номер отеля. Разбросанная одежда. На соседней подушке — никого (слава богу, хоть тут ума хватило не натворить лишнего, просто пил как лошадь).
Воспоминания о вчерашнем вечере были отрывочными. Сауна. Тосты за процветание. Караоке. Кажется, он пел «Рюмку водки» дуэтом с главбухом Мариной Петровной. И, кажется, обещал ей повышение. О боже.
Он нащупал телефон. Разряжен в ноль.
— Лена... — прохрипел Виктор.
Он порылся в сумке, нашёл зарядку. Включил.
Посыпались сообщения. От коллег, от друзей, от мамы. От Лены — ничего.
Последнее сообщение от неё: «Справляемся. Веселись». Вчера утром.
Странно. Обычно она заваливает его фотками детей, вопросами «когда будешь?», жалобами. А тут — тишина.
«Обиделась», — решил Виктор, заказывая такси через приложение. — «Ну ничего. Куплю по дороге торт, детям конструктор какой-нибудь. Подуется и отойдёт. Ей не привыкать».
Такси ползло по пустым заснеженным улицам мучительно долго. Двойной тариф «новогодний» съел последние деньги с карты, на которую падал аванс. В кармане оставалась мятая пятитысячная купюра — заначка.
— У «Детского мира» тормозните, — попросил он водителя.
Магазин был закрыт. Первое января.
— Вот же... — выругался Виктор. — Ладно. В «Пятёрочку» заедем.
В итоге он купил два «Киндера», бутылку дешёвого шампанского (на дорогое не хватило, цены взлетели) и коробку «Рафаэлло». Джентльменский набор искупления вины.
Подъезд встретил тишиной и запахом чьей-то пригоревшей курицы.
Виктор поднялся на свой седьмой этаж, предвкушая, как сейчас зайдёт, скажет с порога: «А вот и папа Мороз!», раздаст подарки, потом завалится досыпать, а Лена принесёт рассольчик...
Он вставил ключ в замок. Ключ вошёл, но не повернулся.
Виктор нахмурился. Вытащил, вставил снова. Поднажал. Никакого эффекта.
— Что за... — он дёрнул ручку. Закрыто.
Он позвонил в звонок. Тишина.
Ещё раз. Длинный, настойчивый звонок.
Ни шороха, ни топота детских ножек.
Он достал телефон, набрал Лену.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Холодок пробежал по спине. Не тот, что от похмелья, а другой — липкий, неприятный страх.
Может, в больницу увезли? С детьми что-то случилось?
Он начал стучать в дверь кулаком.
— Лена! Лена, открой! Вы там живы?!
Дверь соседней квартиры приоткрылась. Высунулась голова Валентины Степановны, местной всезнайки.
— Чего орёшь? — зашипела она. — Праздник людям портишь. Нету их.
— Как нету? Где они? В больнице?
— Уехали вчера. С родителями её. С вещами, с сумками. А вечером мастер приходил, замок менял. Так что не ломись, не пустят тебя.
Виктор осел, прислонившись спиной к своей (бывшей?) двери. Пакет с «Рафаэлло» звякнул об пол.
Уехали. С вещами. Замок сменили.
Это что, развод? Вот так, из-за одного корпоратива?
— Да ну, бред, — сказал он вслух. — Перебесится. К маме поехала, чтобы меня проучить. Упрямая.
Но внутри грызло понимание: это не «проучить». Лена никогда не меняла замки. Она кричала, плакала, била тарелки, но замки... Это был конец.
Он сидел на грязном кафеле подъезда, в дорогом костюме, который теперь казался нелепым маскарадным нарядом. Мимо проходили соседи с собакой, косились.
Виктор встал. Идти было некуда. Ключей от родительской квартиры у него не было (они жили в другом городе). Друзья? У всех семьи, салаты, гости. Кому он нужен первого января, похмельный и бездомный?
Оставался один вариант. Дача. Старая, холодная дача его отца, в тридцати километрах от города. Ключи от неё валялись в бардачке машины, которая стояла... Стоп, машина в ремонте. Значит, электричка.
А ключи от дачи? Он лихорадочно похлопал по карманам. Вроде были в связке... Да, вот он, маленький, ржавый.
На даче было минус десять. Внутри дома — минус пять.
Виктор, стуча зубами, растопил буржуйку остатками старых газет и какими-то досками. Дым повалил в комнату, но потом тяга пошла.
Он сидел на старом продавленном диване, укутавшись в пыльное одеяло. На столе, застеленном клеёнкой с подсолнухами, стоял его новогодний пир: «Доширак» (нашёлся в шкафчике, просроченный на полгода, но кто считает?), бутылка «Советского» шампанского из «Пятёрочки» и два «Киндера».
Он заварил лапшу кипятком из чайника. Запах химии и специй наполнил холодную комнату.
Открыл шампанское. Пробка хлопнула глухо, без радости. Пена залила стол.
Виктор налил напиток в щербатую кружку.
— С Новым годом, Витя, — сказал он в пустоту. — С новым счастьем. Успешный ты наш. Карьерист несчастный.
Он выпил тёплое кислое вино залпом. Закусил лапшой.
Потом взял телефон. Зашёл в соцсеть.
Там висели его вчерашние публикации. Весёлые, яркие. Лайки, комментарии: «Красавчик!», «Так держать!», «Завидуем!».
Он смотрел на своё счастливое лицо на экране и чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.
Он хотел удалить всё это. К чёрту. Но пальцы не слушались.
Вдруг экран мигнул. Уведомление.
Банк. Списание. Ипотека.
«Недостаточно средств для выполнения операции».
Виктор горько рассмеялся. Звук получился лающим, страшным в тишине промёрзшего дома.
— Ну что ж, — сказал он, разворачивая фольгу «Киндера». — Посмотрим, какая игрушка мне достанется в этом году.
В шоколадном яйце оказался маленький сборный пластиковый ослик.
Виктор поставил ослика на стол, рядом с кружкой.
— Ну здравствуй, коллега, — кивнул он фигурке. — Похоже, мы с тобой одной породы.
За окном начинало темнеть. Где-то далеко, в городе, люди доедали оливье, ходили в гости, обнимали детей. Лена, наверное, сейчас мерила температуру Ване, а её мама ворчала про «гипсокартон».
А он сидел здесь. В «инвестиционном» костюме, пропитанном запахом дыма и дешёвой лапши. Свободный. Независимый. И абсолютно, звеняще никому не нужный.
Он потянулся за вторым «Киндером». Может, там хоть лев попадётся? Или король?
Но шоколадное яйцо выскользнуло из озябших пальцев и укатилось под диван, в пыль и паутину.
Виктор не полез его доставать.
Он просто лёг на спину, глядя в потолок, где сквозь щели проглядывало серое январское небо, и закрыл глаза. Впереди были длинные выходные. И целая жизнь, чтобы понять, где именно он свернул не туда. Хотя, кажется, он уже знал ответ. Просто признаваться в этом было намного больнее, чем сидеть в холодной даче.
«Надо будет завтра Лене позвонить, — подумал он, проваливаясь в тяжёлый сон. — Сказать, что я... что я...»
Но что именно сказать, он так и не придумал.