Он позвонит. Обязательно позвонит. Ему нужны зимние шины.
Анна Сергеевна сидела на кухне. На столе лежал телефон — чёрный, глянцевый, похожий на спящего жука. Она смотрела на него уже час. Или два. Время потеряло упругость, расплылось, как старое варенье в чае.
В груди стоял ком — плотный, горячий, будто она проглотила неразжёванный кусок мяса и он застрял где-то между сердцем и горлом.
Рука тянулась к трубке. Пальцы дрожали — не от холода, а от какой-то унизительной, липкой надежды. Позвонить. Просто спросить, как он доехал. Или не доехал. Или — может быть — забыл ключи от гаража. Они ведь висели здесь, на крючке у двери, с брелоком в виде нелепой собачки, которую он когда-то купил на заправке. Ей тогда показалось это милым. Теперь собачка смотрела пластмассовыми глазами с немым укором.
— Не звони, — сказала Анна сама себе вслух.
Голос прозвучал скрипуче, чужой. Как у старухи. А ведь ей всего пятьдесят пять.
— Не унижайся.
Но пальцы уже сами набрали номер. «Любимый». Она так и не переименовала контакт. Гудки шли длинные, равнодушные, словно телефон на том конце тоже презирал её.
— Да?
Голос был сухой, деловой. Будто он разговаривает не с женой, с которой прожил тридцать пять лет, а с работником управляющей компании.
— Витя, ты… ты ключи от гаража забыл, — выдохнула Анна. Сердце колотилось где-то в горле.
— Не забыл, — отрезал Виктор. — У меня дубликат. Я же тебе говорил три года назад. Ты никогда не слушаешь.
— А, да… Прости.
— Всё?
В его голосе прорезалось раздражение — знакомое, привычное. Раньше она от этого раздражения сжималась. Теперь сжималась тоже, но уже по инерции.
— Аня, не звони мне по пустякам. Мы всё обсудили.
— Витя, я просто…
— Всё. Мне некогда.
Гудки. Короткие, частые.
Как удары молотком по крышке гроба.
Началось это не вчера. И не позавчера.
Анна теперь, сидя в тишине пустой квартиры, перебирала свою жизнь — как крупу перебирают, отделяя чистые зёрна от мусора. Только мусора оказалось больше. Гораздо больше, чем она думала.
Они поженились, потому что так было надо. Ей двадцать, ему двадцать два. Беременность — не то чтобы случайная, а какая-то неизбежная. Все вокруг женились, рожали, получали квартиры. Витя был тогда худой, с колючим взглядом и амбициями, которые не помещались в их однокомнатную хрущёвку.
— Ты меня, Анька, не держи, — говорил он ей на свадьбе, когда гости кричали «Горько!». — Я птица высокого полёта. Мне простор нужен.
Она смеялась. Думала — шутит. Или гордилась: вон какой орёл достался.
Орёл, правда, работал инженером в НИИ, получал сто двадцать рублей и считал, что мир его недооценивает. Анна взяла на себя всё. Буквально всё. Она научилась штопать колготки так, что шва не видно. Научилась из одной курицы делать первое, второе и бульон — куриные кости вываривала трижды, до последней капли навара.
Витя приходил домой и морщился:
— Опять котлеты? У нас что, фантазии нет? У Ленки, жены Петрова, каждый день что-то новенькое. Мясо по-французски, жульены…
— Так у Ленки муж в торговле, Витенька, — мягко оправдывалась Анна. — У них возможности другие.
— Не в возможностях дело, а в желании, — наставительно поднимал палец Виктор. — Ты просто ленишься развиваться. Ты застыла, Аня. Законсервировалась.
Она верила. Действительно, застыла. Бегала с работы в садик, из садика в магазин, из магазина к плите. А вечером — пелёнки, уроки, температура у детей. Когда ей было развиваться?
Но чувство вины поселилось в ней прочно. Как квартирант без прописки — выгнать невозможно.
В девяносто восьмом страна рухнула. Витя потерял работу. Лёг на диван и отвернулся к стене.
— Мои таланты никому не нужны, — вещал он трагически. — Мы все умрём в нищете.
Анна не легла. Анна пошла торговать на рынок.
Сначала стеснялась — прятала глаза, когда знакомые проходили мимо её лотка с китайскими пуховиками. Потом привыкла. Таскала баулы, объяснялась с рэкетирами, отмораживала пальцы в ноябрьские смены. Домой приносила деньги, еду и бутылку хорошего коньяка для Вити — чтобы не расстраивался.
— Ты стала грубой, — говорил он, отпивая коньяк и брезгливо глядя на её обветренные руки. — В тебе пропала женственность, Аня. Ты превратилась в торговку.
— Зато мы сыты, Витя. И кредит за холодильник закрыли.
— Это не оправдание деградации, — вздыхал он и включал телевизор.
Кризис миновал. Витя нашёл работу — не сразу, года через три. Анна продолжала торговать. Потом — откладывать. Когда Пашка в двухтысячных поступил в институт на платное отделение, деньги на первый семестр были. Её деньги. Заработанные спиной, руками, унижением перед хамоватыми оптовиками.
Витя на выпускной сына пришёл в новом костюме. Говорил тосты. Принимал поздравления, будто это он пять лет тянул репетиторов и взносы.
— Мой сын, — говорил он с гордостью. — Весь в меня. Голова!
Анна улыбалась. Подливала гостям. Молчала.
Годы шли.
Дети выросли и разъехались. Пашка — в Москву, женился, стал начальником в какой-то айтишной компании. Дочка Светочка вышла за военного, моталась по гарнизонам, звонила редко.
Анна с Виктором остались вдвоём в трёхкомнатной квартире, которую Анна, по сути, и заработала теми самыми пуховиками.
Виктор к тому времени «нашёл себя». Устроился в какую-то фирму консультантом — что он там консультировал, Анна так и не поняла, но зарплата была приличная. Он стал носить костюмы, пахнуть дорогим парфюмом. Домой приходил поздно.
— Совещание, — бросал коротко.
— Ужин греть? — суетилась Анна.
— Я сыт. В ресторане с партнёрами посидели.
Он окидывал её взглядом — тем самым, оценивающим, от которого хотелось провалиться сквозь пол.
— Ты ешь сама. Только не налегай, Аня. Ты и так… расплылась.
Анна смотрела на себя в зеркало. Ну да, не тростинка. Пятьдесят второй размер. Но ведь возраст, двое детей, щитовидка барахлит… Она пыталась сидеть на диетах. Но после целого дня на ногах — она теперь работала администратором в салоне красоты — так хотелось нормально поесть. Не листик салата, а тарелку борща с хлебом.
— Ты себя запустила, — качал головой Виктор, глядя, как она намазывает масло на хлеб. — У женщины должна быть талия. Мне неловко с тобой на люди выходить.
— Так мы и не выходим никуда, Витя, — тихо возражала она.
— Потому и не выходим!
Она терпела. Думала: у всех так. У Машки муж вообще пьёт. У Вальки — руку поднимает. А Витя — интеллигентный, не пьёт, зарплату приносит. Ну, не всю, но на хозяйство даёт. Ну, ворчит. Ну, критикует. Так ведь правду говорит! Надо собой заняться. Завтра же запишусь на фитнес.
Или послезавтра. Завтра надо шторы постирать.
Развязка наступила в субботу.
Обычную, серую субботу конца октября.
Анна затеяла генеральную уборку — мыла люстру в зале, стоя на стремянке. Хрустальные подвески позвякивали под тряпкой. Виктор сидел в кресле и листал что-то в планшете.
— Ань, слезь, — сказал он вдруг.
Спокойно сказал. Буднично. Как будто просил передать соль.
— Сейчас, Витюш, одну подвеску протру.
— Слезь, я сказал. Разговор есть.
Она спустилась, вытирая руки о фартук. Сердце почему-то ёкнуло. Кольнуло нехорошим предчувствием.
— Что случилось? С детьми что-то?
— С нами.
Виктор отложил планшет. Посмотрел на неё. Взгляд был пустой, как у рыбы на прилавке.
— Я ухожу.
Анна моргнула.
— Куда? В магазин?
— Совсем ухожу, Аня. Насовсем. Я подаю на развод.
Мир качнулся. Люстра звякнула хрусталём, хотя никто её не трогал.
— Витя… Ты шутишь?
Голос прозвучал жалко. По-детски.
— Какой развод? Нам под шестьдесят! Внуки скоро будут!
— Вот именно.
Его лицо исказилось знакомой гримасой — той самой брезгливостью, с которой он смотрел на её обветренные руки, на её котлеты, на её усталое отражение в зеркале.
— Под шестьдесят. Жизнь проходит. А я её трачу на… это.
Он обвёл рукой комнату. Но Анна поняла — он имеет в виду не обои и не мебель.
Он имеет в виду её.
— Я терпел, Аня. Терпел ради детей. Чтобы Пашка выучился, чтобы Светка замуж вышла нормально. Я свой долг выполнил. Теперь хочу пожить для себя.
— Терпел?
Слово выкатилось из неё шёпотом.
— Меня… терпел?
— Тебя, — жёстко кивнул он. — Твою ограниченность. Твои котлеты эти вечные. Твою простоту. Мне с тобой говорить не о чем, Аня. Ты же ни одной книги за год не прочитала, кроме кулинарных рецептов. Мне душно с тобой.
Он помолчал. Добавил:
— Мне противно.
Каждое слово было как пощёчина. Звонкая, хлёсткая, с оттяжкой.
— Противно?
Анна услышала свой голос словно со стороны.
— Когда я тебя с язвой выхаживала, судна выносила — не противно было? Когда твои долги закрывала — не противно? Когда на рынке в минус тридцать стояла, чтобы дети в школу одетые ходили?
— Не попрекай!
Он взвизгнул неожиданно тонко. Некрасиво.
— Это твоя обязанность была! Ты — жена! А я мужчина, мне муза нужна, вдохновение! А не… кухарка.
Он встал, прошёлся по комнате. Заложил руки за спину — привычка, которую он считал солидной.
— В общем, так. Квартиру делим. Я узнавал — продадим, деньги пополам. Машина мне, дача тебе. Ты всё равно там на грядках время проводишь, тебе ближе.
— Витя…
Вопрос вырвался сам. Глупый, бабский, унизительный:
— У тебя кто-то есть?
Он остановился. Усмехнулся. Улыбка вышла кривая, торжествующая.
— Есть. И давно.
Он произнёс это с удовольствием. Со вкусом, как дегустатор — название дорогого вина.
— Её зовут Илона. Она… другая. Она личность. Мы с ней на одной волне. Я её всегда любил, Аня. Ну, не всегда — последние лет десять точно. Просто обстоятельства не позволяли.
Десять лет.
Десять лет он спал с ней в одной постели. Ел её еду. Принимал подарки на двадцать третье февраля. Ездил к её маме на блины.
И любил другую. «Личность».
— Собирай вещи, — сказала Анна.
Голос не дрожал. Она вдруг почувствовала страшную, ватную усталость. Будто несла на плечах мешок с цементом тридцать пять лет, и вот он наконец упал. Но легче не стало.
Позвоночник-то уже сломан.
— Я уже собрал, — Виктор кивнул на прихожую. — Чемоданы в машине. Я сегодня уезжаю к ней.
Прошёл месяц.
Квартиру выставили на продажу. Покупатели ходили толпами — место хорошее, ремонт добротный. Анна сама когда-то клеила эти обои. Паркет циклевали мастера, но лаком она покрывала сама — экономила.
Каждый раз, когда приходили чужие люди и начинали тыкать пальцами в стены — «тут перекрасим», «эту стенку снесём», — Анне казалось, что сдирают кожу с неё самой.
Виктор на показах не появлялся. Прислал риелтора — вертлявого парня с бегающими глазами.
— Вы, Анна Сергеевна, цену не задирайте, — уговаривал тот. — Виктор Петрович хочет побыстрее продать. Ему деньги нужны срочно.
«Ему нужны».
Конечно. Илоне, наверное, шуба нужна. Или поездка на море. А Анне куда спешить? В однокомнатную квартиру на окраине, где из окна — промзона и железнодорожные пути?
Она пыталась ненавидеть Виктора. Честно пыталась. Вспоминала его слова про «противно», про «терпел». Вспоминала, как он жадничал на новые сапоги для неё, зато себе покупал спиннинг за двадцать тысяч — которым ни разу не воспользовался.
Но ненависть не приходила.
Приходила тоска. Чёрная, воющая тоска. Ночная. Она накатывала волнами, душила, не давала спать.
Анна любила его. Любила этого эгоиста, этого нарцисса, этого предателя. Любила его запах, его привычку хмурить брови над газетой, его дурацкий смех над глупыми комедиями.
Она была зависима. Как от лекарства, без которого невозможно жить. Тридцать пять лет ежедневной дозы — и вдруг отмена. Ломка.
Подруга Люся, бойкая разведёнка, кричала в трубку:
— Анька, радуйся! Свободна! Я когда своего выставила, неделю праздновала! Займись собой! Сходи в театр! Путешествовать начни!
Анна кивала, соглашалась. Да, надо.
Сходила в парикмахерскую. Сделала стрижку — каре, как в журнале. Покрасилась в «горький шоколад».
Посмотрела в зеркало.
Оттуда глядела постаревшая, испуганная женщина с модной причёской, которая ей не шла. Глаза были собачьи. Побитые.
Позавчера они встретились у нотариуса. Оформляли согласие на сделку.
Виктор пришёл не один.
С ней.
Илона оказалась моложе — лет на пятнадцать. Худая, вся какая-то острая: локти, скулы, ключицы. Одета в балахонистое, якобы богемное. На шее — шарф, замотанный сложным узлом.
Виктор гарцевал вокруг неё, как жеребец на выводке. Открывал двери, пододвигал стул, заглядывал в глаза.
— Илоночка, тебе не дует? Илоночка, может, водички?
На Анну он посмотрел мельком, как на предмет мебели.
— Здравствуй. Документы принесла?
— Принесла.
Анна выложила папку на стол. Руки предательски дрожали.
Илона скользнула по ней равнодушным взглядом. Взглядом победительницы, которой не интересно разглядывать поверженного противника. Скучно.
— Витюша, давай быстрее, мы на выставку опаздываем, — капризно протянула она. Голос был высокий, немного детский.
— Сейчас, рыбка, сейчас подпишем и побежим.
«Рыбка».
Анну он называл «мать». Или просто «Ань».
Подписывали молча. Анна видела, как Виктор тщательно проверяет каждую строчку, будто она хочет его обмануть. Выискивает ошибки.
— Вот тут неточность в кадастровом номере, — ткнул пальцем. — Исправьте. Анна вечно невнимательная, наверняка справку не ту взяла.
— Справку заказывал ваш риелтор, Виктор Петрович, — сухо заметила нотариус.
Виктор покраснел, но тут же нашёлся:
— Значит, она ему данные неверные продиктовала. Я её знаю.
Анна промолчала. Ей хотелось закричать: «Да как ты смеешь?! Я тридцать пять лет вела всю бухгалтерию семьи! Я ни одной квитанции не просрочила!»
Но она молчала. Какой смысл?
Когда вышли на улицу, Виктор вдруг притормозил. Илона уже села в такси, уткнувшись в телефон.
— Ань, слушай…
Он замялся, глядя в сторону.
— Там в гараже, на верхней полке, мои зимние шины. Когда будешь освобождать — не выбрасывай. Я заберу.
Он помолчал.
— И банки с огурцами. Ну, те, что ты закатывала в прошлом году. Илона такое не ест, а мне нравится. Заберу пару штук.
— Забирай, — сказала Анна. — Всё забирай. И огурцы, и шины, и что хочешь.
Он кивнул, уже разворачиваясь.
— Ну, бывай. Не держи зла. Жизнь — штука сложная.
И побежал к машине. Нелепо подпрыгивая, стараясь казаться моложе.
И вот она снова сидит на кухне.
Звонок оборвался. «Мне некогда».
Анна положила телефон на стол. Тишина в квартире стала плотной, давящей.
Надо собирать коробки. Завтра приедут грузчики. Мебель — старую стенку, продавленный диван — она решила оставить новым хозяевам. Заберёт только личное.
Одежду. Посуду. Фотоальбомы.
Она открыла один из них. Свадьба. Они молодые, глупые. Витя в костюме, который ему велик в плечах. Она в платье с рюшами. Счастливые?
Наверное. Она точно была счастлива. Думала — это навсегда.
Вот выписка из роддома. Пашка в конверте. Витя держит его неумело, боится уронить. В глазах — что? Гордость? Или страх перед ответственностью?
Теперь уже не поймёшь.
Анна листала страницы, и слёзы капали на глянцевую бумагу. Каждая фотография — ложь. Иллюзия. Он «терпел». Он «презирал».
А она жила в выдуманном мире.
Но самое страшное было не в прошлом.
Самое страшное было в том, что даже сейчас — после всех этих слов, после унижения у нотариуса, после его «рыбки» и снисходительного взгляда Илоны — она всё ещё ждала.
Ждала, что дверь откроется. Он войдёт. Скажет: «Ань, ну чего ты? Пошутили — и хватит. Илона эта — пустышка, готовить не умеет, носки по всей квартире. Пойдём домой, я есть хочу».
И она бы простила.
Господи, какой стыд.
Она бы простила. Разогрела бы борщ, положила бы сметаны. Слушала бы его ворчание про глупых коллег. И чувствовала бы себя на месте. Нужной.
Потому что без него она — никто. Пустая оболочка. Функция, которую отключили за ненадобностью.
Телефон пискнул. Сообщение.
От Виктора.
Сердце подпрыгнуло. Может, передумал? Может, случилось что?
Она схватила трубку.
«Слушай, забыл сказать. На антресолях спиннинг мой старый. Не выбрасывай. Он денег стоит. И коробку с блёснами найди. Заеду на неделе».
Анна смотрела на экран.
Буквы расплывались.
Спиннинг. Блёсны.
Не «как ты?». Не «прости».
Спиннинг.
Она медленно набрала ответ: «Хорошо. Найду».
Отправила.
И снова села, глядя в темноту за окном.
Ничего не изменится.
Завтра она встанет, выпьет кофе, поедет на работу. Будет улыбаться клиентам, записывать их на процедуры, говорить «хорошего дня». Вечером вернётся в пустую квартиру — или уже в новую, чужую, с видом на промзону — сядет на стул и будет ждать.
Ждать звонка.
Ждать, когда ему понадобятся зимние шины, банка огурцов или старые отвёртки.
Она будет жить этими крохами внимания. Подачками. Потому что другой жизни у неё нет. Она свою всю ему отдала. Растворила в его супах, выгладила в его рубашках, выдохнула в его неудачи.
И теперь, когда сосуд разбили, содержимое просто вытекло в песок.
Собрать нельзя.
Осталась только боль.
Тупая, ноющая, привычная — как старый артрит. С ней можно жить. Долго. Бесконечно долго.
Анна вздохнула, встала и пошла на балкон.
Там, на антресолях, действительно лежал этот спиннинг. Надо достать. А то приедет — расстроится, голос повысит. А так, глядишь, и спасибо скажет. Или просто кивнёт.
И на том спасибо.
Она поставила стремянку. Полезла наверх. Колени хрустнули.
— Ну и что ты делаешь? — спросила она саму себя в темноту пыльной полки. — Что ты делаешь, Аня?
Но спиннинг достала. Протёрла тряпкой. Поставила в угол прихожей, на видное место.
Чтобы он сразу заметил.
И села ждать.