Когда в дверь позвонили, Наташа ещё не знала, что её Новый год только что закончился.
Она открыла — и на секунду потеряла дар речи.
На пороге стояла свекровь Галина Петровна в своём лучшем пальто. За ней — незнакомая женщина лет пятидесяти пяти с измученным лицом. А за женщиной — четверо детей. Мальчик-подросток, две девочки помладше и совсем мелкий, который тут же попытался протиснуться в квартиру.
— Наташенька, это Лариса, моя подруга. А это её внуки. Ты не представляешь, что случилось.
Муж Серёжа стоял позади всей этой компании с таким лицом, будто его огрели мешком по голове. Он развёл руками за спиной матери: я ни при чём, я сам в шоке.
А ведь ещё полтора часа назад всё было идеально.
Тридцать первого декабря в половине четвёртого Наташа наконец присела на табуретку и выдохнула. Оливье нарезан, курица в духовке, селёдка под шубой уже схватилась в холодильнике красивыми слоями. Дети — Данила, Полинка и Артём — смотрели мультики в комнате. Серёжа поехал за свекровью на вокзал.
Галина Петровна приезжала каждый год. Одна. Это было святое. Муж её умер давно, других детей нет, и Новый год она всегда встречала с сыном. Наташа к этому привыкла и даже радовалась — свекровь умела создать праздничное настроение и никогда не лезла учить жизни.
Квартира у них была небольшая, двушка сорок пять метров, но на шестерых в праздник хватало. Наташа расставила тарелки, пересчитала. Шесть.
А потом раздался звонок в дверь.
— Проходите, проходите, чего в дверях стоять, — Галина Петровна уже командовала парадом. — Раздевайтесь, дети. Лариса, не стесняйся, тут все свои.
Лариса выглядела так, будто ей хотелось провалиться сквозь землю.
— Галина Петровна, — Наташа старалась говорить спокойно. — Может, объясните?
— Сейчас, сейчас, только разденемся.
Когда все расположились в комнате, свекровь начала объяснять:
— Понимаешь, Наташа, у Ларисы ситуация. Муж её дочери, отец этих детей — человек сложный. Дочка с ним развелась, но он приходит, скандалит. Сегодня заявился с утра, устроил такое, что полицию вызывали. Дочка в больницу попала с давлением. А детей куда?
— А почему нельзя было позвонить и предупредить? — Серёжа наконец обрёл голос.
— Да всё так быстро закрутилось! Я на вокзале была, тут Лариса звонит, рыдает. Что я должна была делать? Она моя подруга, тридцать лет знакомы.
— Вы могли нам позвонить, — сказала Наташа.
— Звонила. У Серёжи телефон недоступен был, ты не брала трубку.
Наташа вспомнила, что действительно ставила телефон на беззвучный, пока готовила. Руки в фарше, голова в рецептах.
— Я понимаю, что это неудобно, — подала голос Лариса. — Мы не будем мешать. Просто переночуем, а завтра я что-нибудь придумаю.
— Да куда вы денетесь завтра, первого января всё закрыто, — отрезала Галина Петровна. — Поживёте тут. Правда, Серёжа?
Серёжа посмотрел на мать, потом на жену. Наташа видела, как он разрывается.
— Мам, надо было хоть предупредить.
— Я же объяснила. Что теперь, выгонять людей на улицу? Там минус пятнадцать.
Данила выглянул из комнаты.
— Мам, а это кто?
— Это гости, сынок.
— А где они спать будут?
Вопрос был в точку. У них была спальня, детская с тремя кроватями и раскладной диван в гостиной, который по совместительству служил кухней. На диване обычно спала свекровь.
— Разберёмся, — бодро сказала Галина Петровна. — Дети могут на полу.
— У нас нет лишних матрасов.
— Одеяла постелим.
Младший из Ларисиных внуков, Мишка, уже носился по комнате. Он добежал до ёлки и схватился за нижнюю ветку.
— Миша, не трогай! — устало сказала Лариса.
— А у нас ёлка больше, — заявил мальчик. — И игрушки красивее.
Наташа стиснула зубы. Ёлка у них была небольшая, но украшенная с любовью. Вон тот стеклянный шар с зимним пейзажем внутри — мамин, ещё из её детства. Наташа берегла его двадцать лет, с тех пор как мамы не стало.
— Дети, пойдёмте на кухню, я вас покормлю, — сказала она, решив занять компанию делом.
— А мы в поезде ели, — сказал старший, Костик.
— Ну хоть чаю выпейте.
— Не хочу чай. Есть кола?
— Колы нет.
— А сок?
— Сок есть.
Наташа повела детей на кухню, понимая, что её праздничный стол сейчас начнут разорять за четыре часа до боя курантов.
— Серёжа, поговори с матерью, — шептала Наташа мужу в коридоре. — Это ненормально.
— Я понимаю, — Серёжа выглядел измученным. — Но что я ей скажу? Выгоняй своих друзей на мороз?
— Можно было хотя бы спросить.
— Ты же знаешь маму. Она сначала делает, потом думает.
— Серёжа, у нас еды на шестерых. Нас теперь одиннадцать. Где все будут спать? Чем кормить?
— Закажем пиццу.
— В новогоднюю ночь? Ты серьёзно?
Из комнаты раздался грохот и детский визг.
Наташа метнулась туда.
Средняя девочка, Даша, стояла посреди комнаты с круглыми от ужаса глазами. На полу лежали осколки.
Наташа почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
Мамин шар. Тот самый, с зимним пейзажем. Которому было почти сорок лет. Единственная вещь, которая осталась от мамы после похорон.
— Она сама полезла смотреть, — тут же сказал Костик, сдавая сестру.
— Я не хотела, — Даша готова была расплакаться. — Я только потрогать.
Лариса уже была рядом, охала, пыталась собрать осколки голыми руками.
— Ой, простите, простите! Даша, как ты могла!
— Ничего страшного, — услышала Наташа свой собственный голос, ровный и чужой. — Это просто ёлочная игрушка.
Она присела, аккуратно собрала осколки в ладонь — мелкие, острые, безнадёжные — и понесла их на кухню. Там выбросила в мусорное ведро и минуту стояла, глядя в стену.
Серёжа заглянул на кухню.
— Наташ, ты как?
— Нормально.
— Это же мамина была?
— Да.
— Мне жаль.
— Я знаю. Иди к гостям.
К семи вечера Наташа поняла, что еды не хватает катастрофически. Оливье разлетелся за полчаса — восемь детских и взрослых рук работали как конвейер. Курица на одиннадцать человек — смешно. Селёдка под шубой закончилась ещё раньше.
— Надо что-то придумать, — сказала она Серёже.
— Может, правда пиццу?
— Ты пробовал дозвониться куда-нибудь тридцать первого вечером?
Серёжа попробовал. Четыре раза. Везде либо не брали, либо говорили, что доставка закрыта до третьего января.
— Магазин, — вспомнила Наташа. — Круглосуточный на углу.
— Я схожу.
— Нет, я сама. Мне надо выйти.
На улице было минус пятнадцать и звёздное небо. Наташа шла и думала, что хочет просто идти и идти, никуда не возвращаться. Потом вспомнила про Данилу, Полинку, Артёма. Вздохнула. Завернула в магазин.
Купила две курицы гриль, три батона, нарезку сыра, колбасу, пачку пельменей и всё, что попалось под руку. На кассе отдала почти четыре тысячи рублей.
Когда вернулась, в квартире царил хаос. Младший Мишка и её Артём поссорились из-за машинки. Полинка сидела надутая в углу. Костик завис в телефоне. Данила закрылся в ванной и не выходил. Старшая из Ларисиных, Настя, листала какой-то журнал с отсутствующим видом. Галина Петровна и Лариса смеялись о чём-то своём на диване, как будто вокруг ничего не происходило.
— Серёжа, — позвала Наташа мужа на кухню.
Он пришёл.
— Я больше не могу. Я полдня готовила, теперь всё съели за час. Чужие дети разбили мамину игрушку. Мне негде сесть в собственной квартире.
— Я поговорю с ней.
— Ты это уже говорил.
— Нет, я серьёзно поговорю. Сейчас.
Серёжа вышел. Наташа слышала, как он позвал мать в коридор. Потом их голоса стали громче.
— Серёжа, ты что себе позволяешь?
— Мама, я позволяю себе защищать свою семью. Это наш дом. Наташа готовилась к празднику, а ты привела сюда пятерых человек, даже не спросив.
— Я не могла иначе! Лариса в беде.
— Ты могла позвонить. Ты могла предупредить. Ты могла спросить.
— Что ты хочешь? Выгнать их сейчас?
— Я хочу, чтобы ты поняла: ты не имеешь права решать за нас, кого приводить в наш дом.
Наступила тишина. Потом Наташа услышала всхлипывания.
— Я хотела как лучше, — голос свекрови дрожал. — Лариса так просила. Она моя единственная подруга. Я не могла ей отказать.
— Мама, я понимаю. Но есть вещи, которые нужно согласовывать. Наташа не прислуга, которая должна всех обслуживать.
— Я не думала, что так получится. Правда не думала.
Без десяти двенадцать все кое-как расселись перед телевизором. Наташа наскоро соорудила стол из того, что купила: курица, бутерброды с колбасой, нарезанный сыр. Получилось не празднично, но хотя бы сытно.
Галина Петровна сидела притихшая, виновато поглядывала на невестку.
Дети — все семеро — устроились на полу вокруг журнального столика с бутербродами. Они уже успели перезнакомиться, подраться, помириться и теперь вместе смеялись над какой-то рекламой про йогурт.
— Шампанское откроем? — спросил Серёжа.
— У нас одна бутылка, — вспомнила Наташа.
— Хватит всем по глотку.
Пробка хлопнула, президент начал говорить. Потом куранты.
— С Новым годом.
— С Новым годом, — эхом отозвались все.
Мишка, самый младший, вдруг подбежал к Наташе и обнял её за ногу.
— Тётя Наташа, спасибо за курочку. Она вкусная была.
Наташа посмотрела на него сверху вниз. Маленький, чумазый от кетчупа. Круглые глаза. С отцом, который поднимает руку на его маму. С бабушкой, которая не знает, что делать и куда бежать.
— Пожалуйста, — сказала она и погладила его по голове.
Спать укладывались долго и со скандалами. Детей кое-как распределили: Данила с Костиком на одной кровати, Полина с девочками — на второй и на надувном матрасе, который притащили соседи. Артёма с Мишкой положили на раскладушке в коридоре. Галина Петровна и Лариса разместились на диване, валетом.
Наташа с Серёжей закрылись в спальне.
— Прости меня, — сказал он.
— За что?
— За мать. За этот бедлам.
— Ты поговорил с ней. Это уже что-то.
— Она правда не со зла. Просто такая.
— Я знаю.
Помолчали. Серёжа взял её за руку.
— Тебе обидно из-за игрушки?
Наташа не сразу ответила.
— Да. Это была единственная вещь от мамы. Я её двадцать лет берегла. Но... девочка не виновата. Ей лет восемь. Она не хотела.
— Может, склеить получится?
— Нет. Там осколки мелкие, как песок. Ничего не соберёшь.
За стеной кто-то из детей захныкал, потом затих.
— Спи, — сказала Наташа. — Завтра разберёмся.
Первого января она встала в десять утра. Все ещё спали, только из кухни тянуло кофейным запахом.
Наташа вошла. За столом сидела Лариса, обхватив чашку обеими руками.
— Можно? — спросила она, хотя уже сидела.
— Конечно.
Наташа налила себе кофе, села напротив.
Лариса долго молчала, потом заговорила:
— Я хотела извиниться. По-настоящему. Не надо было соглашаться ехать. Галина говорила, что её невестка — золото, всех примет, всё поймёт. А я... мне так стыдно.
— Почему вы не могли остаться дома?
— Страшно было, — Лариса поставила чашку, руки у неё подрагивали. — Зять совсем с ума сошёл. Вчера под утро пришёл, стал в дверь ломиться. Кричал, что убьёт. Дети испугались, Настя плакала. Оля вызвала полицию, а пока они ехали, у неё давление скакнуло — сто восемьдесят на сто десять. Увезли на скорой. Я осталась одна с четырьмя детьми.
— А другие родственники?
— Нет никого. Муж умер три года назад, инфаркт. Родители Оли с нами не общаются, они её не простили, что замуж без их согласия вышла. Мы совсем одни.
Наташа смотрела на эту женщину. Вблизи было видно, что ей не пятьдесят пять, а от силы пятьдесят. Просто жизнь так отпечаталась.
— Вы поймите, я не хотела портить вам праздник. Просто не было выхода. Вообще никакого.
— Я понимаю, — сказала Наташа.
И вдруг поняла, что действительно понимает. Не свекровь, которая могла хотя бы предупредить. А вот эту женщину, которая хваталась за любую соломинку, потому что тонула.
— Как ваша дочь?
— Утром звонила в больницу. Говорят, давление стабилизировали, состояние нормальное. Второго обещали выписать.
— Это хорошо.
— А мы сегодня уедем. Галина говорит, у неё в Рязани знакомая есть, может приютить.
— Поезда сегодня ходят?
— Вечером один должен быть.
Наташа отпила кофе. Посмотрела в окно — там шёл снег, крупный, новогодний.
— Послушайте. Никуда вам не надо ехать. Доживёте до завтра, заберёте дочку из больницы и поедете домой все вместе. Так ей спокойнее будет.
Лариса уставилась на неё:
— Правда?
— Правда. Только детей держите подальше от ёлки.
У Ларисы задрожали губы.
— Спасибо. Я... Спасибо.
— Не за что. Кофе будете ещё?
Второго января Лариса с внуками уехала в больницу за Ольгой. Наташа дала ей пакет с бутербродами в дорогу и свой номер телефона — на всякий случай.
Галина Петровна засобиралась в Рязань.
Перед уходом зашла на кухню. Наташа мыла посуду.
— Наташа.
— Слушаю.
— Серёжа прав. Я должна была позвонить и спросить. Это ваш дом. Прости меня.
Наташа выключила воду, вытерла руки.
— Галина Петровна, я на вас не злюсь. Уже нет. Но в следующий раз — предупреждайте. Хотя бы за час.
— Обязательно. Честное слово.
— И ещё. Про игрушку.
— Знаю. Серёжа сказал, что от твоей мамы была. Мне очень жаль. Правда.
— Ладно. Что случилось, то случилось.
Галина Петровна помолчала, потом достала из сумки что-то, завёрнутое в старую газету.
— Вот. Возьми. Это моя. Тоже старая, от моей мамы ещё. Хочу, чтобы у тебя была.
Наташа развернула газету.
Внутри лежал стеклянный ангел. Маленький, с золотыми крыльями, чуть потускневшими от времени. Хрупкий. Целый.
— Спасибо, — сказала Наташа и почувствовала, что голос у неё дрогнул.
— Спасибо тебе. За всё.
Они постояли так, молча, две женщины на кухне, которая всё ещё пахла оливье и праздником.
Через год, в двадцатых числах декабря, зазвонил телефон. Наташа взяла трубку, не глядя на экран.
— Наташа, это Галина Петровна.
— Здравствуйте.
— Я хотела спросить... — свекровь помолчала, и в этой паузе было что-то новое, непривычное. — Можно к вам на Новый год? Одна. Привезу свой крабовый салат. Ты его любишь, я помню.
Наташа улыбнулась.
— Приезжайте, Галина Петровна. Будем ждать.
Она повесила трубку. Подошла к ёлке, уже наряженной. Стеклянный ангел висел на верхней ветке, ловил свет из окна золотыми крыльями.
Шесть тарелок. Ни больше, ни меньше.
По крайней мере, пока.