Юля швырнула сумку на диван так, что та отскочила и упала на пол, но поднимать не стала. Руки тряслись — от злости, от обиды, от того что терпеть больше не было сил.
— Всё. Хватит. Твои наглые родственники меня достали. Я разведусь с тобой, если они не покинут завтра наш дом.
Антон даже не поднял головы от телефона. Сидел на кухне, пил пиво, будто она воздух. Будто не слышал. А может, действительно не слышал — научился за эти месяцы пропускать её слова мимо ушей.
— Ты меня слышишь вообще? — Юля подошла ближе, уперлась руками в столешницу. — Или тебе плевать?
— Слышу, — буркнул он, не отрываясь от экрана. — Мать у меня одна. Брат один. Куда им идти?
— Да хоть к чёрту! — она сама не ожидала, что сорвётся так быстро. — У твоей матери есть квартира. Отличная квартира, между прочим. У Степана — съёмная. Пусть живут там!
Антон наконец оторвался от телефона, посмотрел на неё усталым, каким-то потухшим взглядом. Когда-то эти глаза казались ей красивыми, тёмными, глубокими. Сейчас в них читалась только привычная обречённость.
— Юль, ну сколько можно? — голос ровный, спокойный, что бесило ещё больше. — Мать заболела, ей нужен уход. Степану помогаем временно, он же без работы остался.
— Временно? — Юля рассмеялась, коротко, зло. — Три месяца уже временно! Каждое утро я встаю в шесть, чтобы в ванную успеть. Потому что твоя мать там полоскает бельё до семи. Каждый вечер я прихожу домой и вижу Степана на нашем диване. Он уже врос в этот диван, понимаешь? Вечером включает телевизор на всю громкость, жрёт чипсы, банки пивные на столе оставляет. А я после работы должна за ним убирать? Я не домработница!
— Никто не заставляет тебя убирать.
— Да? А кто тогда? Ты? — она развела руками. — Ты приходишь в десять вечера, падаешь спать. Твоя мать? Она вечно болеет, у неё то давление, то сердце, то голова. Степан? Он вообще ничего не делает, кроме как жрёт и смотрит футбол!
Антон потёр переносицу, вздохнул. Этот жест она уже ненавидела — он всегда делал его, когда не хотел спорить, когда хотел отмахнуться, уйти от разговора.
— Юля, давай не сейчас, ладно? Устал я.
— Устал, — повторила она, качая головой. — А я не устала, да? Я каждый день в этом дурдоме живу — и ничего, бодрая, весёлая!
Она отвернулась, подошла к окну. За стеклом темнело — ноябрь, половина шестого, а уже как ночь. Город мерцал огнями, где-то внизу проезжали машины, а она стояла здесь, в собственной квартире, и чувствовала себя чужой.
Когда они поженились четыре года назад, всё было иначе. Антон снимал квартиру, она жила в общежитии. Вместе копили на первый взнос по ипотеке, планировали, мечтали. Юля работала в рекламном агентстве, постоянно задерживалась, но не жаловалась — ради их будущего. Антон обещал, что всё будет хорошо, что у них будет своё гнёздышко, где никто не помешает. И вот оно, это гнёздышко. Трёхкомнатная квартира на окраине. Ипотека на двадцать лет. И теперь в этом гнёздышке живёт не только она с мужем, но и его мать Тамара Фёдоровна, и его младший брат Степан.
— Хочешь, я с ними поговорю? — голос Антона за спиной прозвучал примирительно. — Скажу, чтобы вели себя потише.
— Ты издеваешься? — Юля обернулась. — Потише? Антон, мне не нужно, чтобы они вели себя потише. Мне нужно, чтобы они съехали. Завтра. Понимаешь? Завтра утром.
— Юля...
— Нет! — она шагнула к нему, и он невольно отшатнулся. — Слушай меня внимательно. Либо они уходят, либо ухожу я. Третьего не дано.
Антон молчал. Смотрел на неё, и в глазах его мелькнуло что-то — растерянность, может быть, даже страх. Но он ничего не сказал. Просто встал, взял куртку с вешалки.
— Куда ты? — спросила Юля.
— Пройдусь. Подумаю.
— Думай, — бросила она ему вслед. — Только до завтра.
Дверь хлопнула. Юля осталась одна на кухне, и вдруг накрыло — так резко, что пришлось схватиться за спинку стула. Слёзы подступили к горлу, но она сглотнула, заставила себя дышать ровно. Нельзя было плакать. Нельзя было показывать слабость. Сейчас она должна быть твёрдой, иначе её просто сомнут, растопчут, и останется от неё мокрое место.
В комнате что-то загрохотало — это Степан переключал каналы. Потом послышался громкий голос комментатора, свист, крики болельщиков. Юля закрыла глаза. Господи, как же она устала.
В ту ночь она спала плохо. Антон вернулся поздно, лёг на самый край кровати, даже не прикоснулся к ней. А утром, когда зазвонил будильник, Юля обнаружила, что его половина пуста. Он ушёл на работу раньше обычного.
На кухне её ждала Тамара Фёдоровна. Сидела за столом, пила чай с бутербродами, смотрела в окно. Женщина лет шестидесяти, крупная, с тяжёлым подбородком и тонкими губами, всегда поджатыми в недовольную складку.
— Доброе утро, — буркнула Юля, проходя к кофеварке.
— Доброе, — отозвалась та, не поворачивая головы.
Молчание повисло тяжёлое, липкое. Юля насыпала кофе в турку, включила плиту. Тамара Фёдоровна хрустнула огурцом.
— Антон сказал, что ты хочешь нас выгнать, — произнесла она вдруг.
Юля замерла. Обернулась.
— Я не хочу вас выгонять, — медленно проговорила она. — Я хочу, чтобы вы жили в своём доме.
— В моём доме холодно. Отопление не дают.
— Включите обогреватель.
— У меня сердце больное. Мне нужен уход.
— Вызовите сиделку.
Тамара Фёдоровна наконец повернулась, посмотрела на Юлю тяжёлым, оценивающим взглядом.
— Ты бессердечная, — сказала она тихо. — Я всегда это знала. С первого дня, как ты появилась в нашей семье.
Что-то ёкнуло внутри, но Юля не дрогнула.
— Это не ваша семья, — ответила она чётко. — Это моя квартира. Я плачу ипотеку. Я здесь живу. И я имею право решать, кто будет жить со мной.
— Антон тоже платит.
— Антон — мой муж. А вы — его мать. Вы уже вырастили своих детей. Теперь дайте нам жить своей жизнью.
Тамара Фёдоровна поднялась из-за стола, медленно, с достоинством. Подошла к Юле вплотную. Пахло от неё дешёвым кремом и чем-то кислым.
— Ты пожалеешь, — сказала она. — Антон меня не бросит. Никогда. Он хороший сын. А ты — просто жена. Жёны приходят и уходят.
Юля почувствовала, как внутри что-то сжалось в комок, горячий и тяжёлый. Хотелось ответить, нагрубить, оттолкнуть эту женщину подальше. Но вместо этого она развернулась, выключила плиту, взяла сумку.
— Увидим, — бросила она на ходу и вышла из квартиры.
День прошёл как в тумане. Юля сидела на совещании, кивала в нужных местах, делала пометки в блокноте, но мысли были далеко. Она прокручивала в голове разговор с Тамарой Фёдоровной, с Антоном, искала слова, аргументы, способы надавить. Коллега Полина заметила, что она какая-то бледная, предложила кофе. Юля отказалась.
В обед она поехала не в столовую, а в торговый центр на другом конце города. Нужно было выдохнуть, оказаться где-то, где нет ни работы, ни дома, ни этих бесконечных проблем. Бродила между витринами, разглядывала платья, сумки, туфли. Ничего не покупала — просто смотрела, трогала ткани, отвлекалась.
Потом зашла в кафе, заказала капучино и круассан. Села у окна, смотрела на людей. Девушки с колясками, студенты с рюкзаками, пенсионеры с авоськами. Все куда-то спешили, что-то решали, жили своими жизнями. А она сидела здесь, одна, и думала о том, как же всё пошло не так.
Телефон завибрировал. Сообщение от Антона: "Поговорим вечером. Пожалуйста".
Юля не ответила. Допила кофе, расплатилась и поехала обратно в офис.
Вечером она вернулась домой около восьми. В квартире горел свет, из кухни доносились голоса. Юля сняла туфли, прошла в гостиную.
За столом сидели все: Антон, Тамара Фёдоровна, Степан. Перед ними тарелки с едой, чайник, конфеты. Семейный ужин. Только её здесь не было.
— А, пришла, — Степан кивнул ей, не отрываясь от котлеты. Парень лет двадцати пяти, долговязый, с жидкой бородкой и вечно сонным видом.
Антон встал.
— Юль, садись. Поговорим.
— О чём? — спросила она, не двигаясь с места.
— Ну... о ситуации. Давай спокойно всё обсудим.
Она посмотрела на него, потом на свекровь. Та сидела с невозмутимым видом, накладывала себе салат.
— Обсудим? — Юля усмехнулась. — Хорошо. Обсудим. Я сказала вчера: они съезжают завтра, или я подаю на развод. Что тут обсуждать?
— Юля, не горячись, — Антон подошёл ближе, попытался взять её за руку, но она отдёрнула. — Мы можем найти компромисс.
— Какой компромисс? — она повысила голос. — Антон, ты понимаешь, о чём я говорю? Я не хочу жить с твоей семьёй. Я хочу жить с тобой. Только с тобой!
— Но они временно...
— Три месяца! — выкрикнула она. — Это не временно! Это уже постоянно!
Тамара Фёдоровна отложила вилку, вытерла рот салфеткой.
— Девочка, — сказала она назидательно, — в семье надо уметь уступать. Ты молодая, здоровая. Переживёшь.
— Вы... — Юля шагнула вперёд, и Антон инстинктивно встал между ними. — Вы вообще кто такая, чтобы указывать мне, как жить?
— Я мать твоего мужа.
— И что? Это даёт вам право захватить нашу квартиру?
— Юля! — Антон повысил голос. — Успокойся!
— Не смей мне приказывать! — она развернулась к нему. — Ты вообще на чьей стороне?
Он молчал. Стоял перед ней, растерянный, бессильный, и молчал. И этот его молчание было хуже всяких слов.
— Понятно, — выдохнула Юля. — Всё понятно.
Она прошла в спальню, достала из шкафа сумку, начала складывать вещи. Руки действовали автоматически — белье, джинсы, свитера, косметичка. Антон вошёл следом.
— Ты куда? — голос дрогнул.
— К подруге, — коротко ответила она, не оборачиваясь. — Переночую там.
— Юль, не надо...
— Надо. Мне нужно подумать.
— О чём думать? — он схватил её за плечо, развернул к себе. — Юля, я люблю тебя. Но это моя мать, мой брат. Я не могу их бросить.
Она посмотрела ему в глаза.
— А меня ты можешь?
Он не ответил.
Юля высвободилась, застегнула сумку, вышла из спальни. В коридоре её догнал Степан.
— Слышь, — сказал он, почёсывая затылок. — Ты чего разбушевалась-то? Мы ж не мешаем особо.
Она остановилась, повернулась к нему.
— Степан, — проговорила она медленно, с расстановкой, — если завтра к вечеру ты не съедешь отсюда, я выброшу все твои вещи в мусоропровод. Все до единой.
Он моргнул, отступил на шаг.
— Ты того... серьёзно?
— Абсолютно.
Юля хлопнула дверью и вышла на лестничную площадку. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Она прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. Господи, что она наделала? Ушла из собственного дома. Оставила их там — всех троих.
Но возвращаться не хотелось. Совсем.
Телефон завибрировал — Антон писал, звонил, умолял вернуться. Юля отключила звук, сунула телефон в карман и пошла к лифту.
Подруга Настя жила в центре, в старой хрущёвке с треснувшими стенами и скрипучим паркетом. Встретила на пороге, одна взглянула — и сразу всё поняла.
— Проходи. Чай? Или что покрепче?
— Покрепче, — выдохнула Юля, проваливаясь на диван.
Настя принесла бутылку вина, два бокала, устроилась рядом. Слушала молча, пока Юля выговаривалась — про свекровь, про Степана, про Антона, который выбрал их, а не её. Говорила сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но Настя кивала, подливала вино, не перебивала.
— Знаешь, что самое страшное? — Юля допила второй бокал, почувствовала, как расслабляются плечи, отпускает напряжение. — Он даже не пытался меня защитить. Его мать мне в лицо говорит гадости, а он молчит. Степан разваливается на диване, а он делает вид, что так и надо.
— Мужики, — Настя пожала плечами. — Они все маменькины сынки. Просто одни это скрывают лучше, другие хуже.
— Я четыре года прожила с ним и не знала, что он такой...
— Слабак?
Юля вздрогнула. Слово резануло, но попало в точку.
— Да, — призналась она тихо. — Слабак.
Настя налила ещё по бокалу.
— Так что будешь делать? Разводиться?
— Не знаю. Наверное.
— Квартира-то на кого оформлена?
— На двоих. Созаёмщики.
— Ну значит, половина твоя. Через суд отсудишь. Продадите, поделите деньги, разъедетесь.
Юля представила — продать квартиру, съехать в какую-нибудь однушку на окраине, начинать всё сначала. В тридцать два года. Одной.
— Или, — продолжала Настя, — дашь ему последний шанс. Поставишь жёсткие условия. Либо выгоняет их сегодня же, либо развод.
— Я уже ставила.
— Ну так стой на своём! Не звони ему, не возвращайся. Пусть помучается, подумает. Может, дойдёт наконец, что теряет.
Юля кивнула, хотя внутри всё сжималось от тревоги. А вдруг не дойдёт? Вдруг он решит, что мать ему важнее?
Ночью она ворочалась на раскладушке, не могла уснуть. Включила телефон — двадцать три пропущенных от Антона, пять от неизвестного номера. Послушала голосовую почту. Голос мужа звучал растерянно, жалобно: "Юль, ну вернись, пожалуйста. Мы всё решим. Я поговорю с ними. Юль, ну пожалуйста..."
Она стерла сообщение, выключила телефон.
Утром проснулась от звонка в дверь. Настя уже ушла на работу, оставила записку: "Кофе в турке, хлеб в холодильнике. Держись". Юля накинула халат, пошла открывать.
На пороге стояла Тамара Фёдоровна.
Секунду они смотрели друг на друга молча. Свекровь была одета по-выходному: тёмное пальто, платок на шее, туфли на каблуке. На лице — привычное выражение недовольства, смешанное с чем-то ещё. Торжеством, что ли?
— Можно войти? — спросила она.
— Нет, — отрезала Юля. — Говорите здесь.
Тамара Фёдоровна поджала губы, но в квартиру не полезла.
— Я пришла поговорить. По-взрослому.
— У нас не о чем говорить.
— Ещё как есть. — Она выпрямилась, сложила руки на груди. — Ты разрушаешь мою семью.
Юля рассмеялась — коротко, зло.
— Я? Это вы захватили нашу квартиру, отравляете мне жизнь, настраиваете Антона против меня. А виновата я?
— Антон мой сын. Он должен заботиться обо мне.
— Заботиться можно и на расстоянии. Навещать, помогать деньгами, возить к врачу. Но не жить на шее у молодой семьи!
— Молодая семья, — передразнила Тамара Фёдоровна. — Четыре года вместе, а детей нет. Ты вообще собираешься ему рожать или так и будешь карьеру строить?
Юлю передёрнуло. Эта тема была больной — они с Антоном пытались, но не получалось. Врачи говорили, нужно обследование, лечение, время. А свекровь постоянно намекала, что Юля нарочно не хочет детей.
— Это не ваше дело, — процедила она сквозь зубы.
— Ещё как моё! Я хочу внуков. А ты только о себе думаешь.
— Убирайтесь отсюда. Немедленно.
— Или что? — Тамара Фёдоровна шагнула ближе, и Юля почувствовала знакомый запах дешёвого крема. — Ты ничего не сделаешь. Антон меня никогда не выгонит. А тебя — запросто. Я уже сказала ему: хватит терпеть эту истеричку. Найдёшь себе нормальную жену, которая семью уважает.
Что-то щёлкнуло внутри. Юля шагнула вперёд, схватила дверь и с силой захлопнула её прямо перед носом свекрови. Та едва успела отскочить.
— Ты пожалеешь! — донеслось из-за двери. — Слышишь? Пожалеешь!
Юля прислонилась спиной к двери, сползла на пол. Руки тряслись. Во рту пересохло. Она обхватила колени, уткнулась в них лицом и позволила себе наконец заплакать — тихо, горько, безнадёжно.
Телефон зазвонил минут через десять. Юля вытерла лицо, взглянула на экран. Антон.
Подумала — сбросить. Но любопытство взяло верх.
— Алло.
— Юля, мама сказала, что ты её оскорбила, — голос звучал обвиняюще. — Как ты могла?
И тут что-то внутри окончательно оборвалось.
— Как я могла? — переспросила она тихо, очень тихо. — Антон, твоя мать приехала сюда, к чужой квартире, устроила мне сцену, оскорбляла меня. А ты спрашиваешь, как я могла захлопнуть дверь?
— Она переживает...
— Мне плевать! — закричала Юля. — Слышишь? Мне абсолютно плевать на её переживания! Она отравила мне жизнь! Она отняла у меня мужа! Она...
— Никто ничего не отнимал. Ты сама устраиваешь драмы на пустом месте.
— На пустом месте? — Юля задохнулась от возмущения. — Хорошо. Отлично. Тогда оставайся со своей мамочкой. Живите вместе, спите в обнимку. А я подам на развод сегодня же.
— Юля...
— Нет. Всё. Я устала. Устала терпеть, оправдываться, доказывать. Ты сделал свой выбор. Живи с ним.
Она бросила трубку, отключила телефон и швырнула его на диван.
Впереди маячила неизвестность — развод, раздел имущества, новая жизнь. Страшно было до дрожи. Но оставаться там, в той квартире, с этими людьми — ещё страшнее.
Через три месяца Юля стояла в коридоре районного суда, листала документы. Свидетельство о браке, выписка из банка по ипотеке, опись имущества. Бумаги шелестели в руках, буквы расплывались перед глазами.
Антон сидел на скамейке напротив, смотрел в пол. Похудел, осунулся. Костюм висел мешком. Рядом с ним, конечно же, Тамара Фёдоровна — при полном параде, с сумочкой на коленях и торжествующим выражением лица.
— Дело Кравцовых, — объявил секретарь. — Проходите в зал.
Судья — женщина лет пятидесяти, в очках — монотонно зачитывала исковое заявление. Юля слушала и словно со стороны наблюдала за происходящим. Вот она стоит здесь, в этом казённом зале, рядом с человеком, которого когда-то любила. С которым планировала детей, старость, всю жизнь. А теперь они делят квартиру, как чужие люди.
— Ответчик согласен с расторжением брака? — спросила судья.
Антон кивнул.
— Да.
— Претензий по разделу имущества нет?
— Нет.
Всё прошло быстро, буднично. Никаких драм, криков, слёз. Просто штамп в паспорте, подписи, печати. Квартиру решили продать, деньги поделить пополам. Каждому по своей дороге.
Выходя из здания суда, Юля обернулась. Антон стоял на крыльце, курил. Один — свекровь куда-то отошла. Он поймал её взгляд, сделал шаг вперёд.
— Юль...
— Не надо, — остановила она его.
— Я хотел сказать... прости. Я всё испортил.
Юля посмотрела на него — на этого усталого, потерянного мужчину, который так и не смог вырасти, стать опорой, защитой. Который выбрал маму вместо жены.
— Да, — сказала она просто. — Испортил.
Развернулась и пошла прочь, к метро. Ноги несли автоматически, в голове была странная пустота. Ни злости, ни обиды. Просто усталость и какое-то отстранённое облегчение.
Свобода пахла выхлопными газами и мокрым асфальтом. Впереди маячила съёмная однушка, новая работа, которую Юля нашла через знакомых, одиночество. Но это было её одиночество. Её жизнь. Без наглых родственников, без вечных компромиссов, без ощущения, что ты чужая в собственном доме.
Юля достала телефон, написала Насте: "Всё. Свободна".
Ответ пришёл мгновенно: "Отмечать будем?"
Юля улыбнулась — впервые за все эти месяцы.
"Обязательно".