Зима была в самом разгаре. Снег лежал пушистым, неподвижным покровом, искрящимся под редким бледным солнцем. Ваня каким-то чудом держался из последних сил, хотя уже даже Арина отчаялась и не верила, что сын поправится.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/aWE0UQfObCSKXnAk
Наступало Рождество. В деревне знали: к Рождеству в барский дом съедется многочисленная родня и гости. Суета началась задолго до праздников. В тот день Арине, лучшей мастерице на всю округу, велено было отнести в господский дом новые белоснежные скатерти и постельное бельё, вытканные и вышитые её руками. Машутка увязалась за матерью, как тень.
— Не ходи за мной, кому говорят, — цыкнула на неё Арина, поправляя тяжёлый свёрток на плече. — Не пустят тебя в дом, да и не нужно тебе туда.
— Маменька, ну я хочу посмотреть, — упрашивала девочка, её синие глаза широко раскрылись от любопытства. — Ну хоть одним глазком, краешком… Никогда я там не была, а глянуть, как господа живут, очень хочется.
— Зачем нам глядеть на их жизнь? Только печалиться, мы-то в таких царских хоромах никогда жить не будем. Всё, дочка, ступай домой. Увидит тебя кто из господ — накажут. Да и меня заодно.
Но Машутка, не боясь ни наказаний, ни угроз, упрямо следовала за матерью по утоптанной снежной тропинке, ведущей от их избы к большой дороге.
Барское имение начиналось от дороги величественными главными воротами. Высокими, коваными из чёрного железа, с причудливыми ажурными узорами — то ли виноградной лозы, то ли сказочных цветов. Говорили, не местными мастерами эти ворота были сделаны, на заказ из Тулы, родины Левши, их привезли, и стоили они целое состояние.
От ворот уходила вглубь парка широкая, прямая, как стрела, аллея, усаженная вековыми дубами, чьи голые, могучие ветви теперь были одеты в иней, словно в кружево. В конце аллеи, на пригорке, гордо возвышался огромный двухэтажный дом с круглой башенкой по правому флигелю. Дом казался лёгким и нарядным от множества высоких окон, отороченных резными наличниками, и парадного крыльца с двенадцатью белокаменными ступенями.
Покой и величие обитателей дома охраняли каменные львы, сидящие по бокам главного входа. Выражение их морд было скорее скучным, чем грозным. Вход для прислуги был с другой стороны, с заднего двора, и был он неприметен, как и полагается.
Перед домом раскинулась большая заснеженная клумба, очертания которой угадывались под сугробами, и несколько небольших фонтанчиков, теперь безмолвных и укутанных в ледяные панцири. Хозяева имения, как рассказывали, очень любили отдыхать возле них в летнюю жару.
Арина и Машутка подошли к чёрным воротам. Арину охватила знакомая дрожь. Боязно здесь ей было, не по себе. Лучше работать денно и нощно, спину не разгибая, но только к барскому дому не ходить – ничего хорошего встреча с господами обычно не сулила.
— Здравствуй, Степан, — робко поздоровалась она с приземистым, широкоплечим слугой, стоявшим на посту у маленькой калитки в больших воротах. — Принесла, как барыня приказывала. Сделала столько, сколько велено было.
Она протянула огромный, туго перетянутый верёвкой свёрток. Слуга молча взял его, перекинул через плечо.
— Подожди тут, — буркнул он. — Сейчас доложу, что ты пришла.
— Это ещё зачем? — запричитала Арина, и в голосе её послышалась тревога. — Барыня работу мою знает, никогда я свою работу плохо не делала. Прими и всё.
— Приказано докладывать, когда мастерица с бельём является, — отрезал слуга и тяжёлой походкой отправился в сторону дома по расчищенной аллее.
— Ну вот, сердце моё чуяло неладное, — зашептала Арина, обращаясь больше к себе, чем к дочери. — Ещё ты за мной увязалась, непутёвая. Говорила тебе: не ходи, останься с Ваней. Ох, как он там сейчас? Вдруг худо ему совсем.
— А мы в тот дом сейчас пойдём? — с восторгом спросила Машутка, указывая рукой в большой, не по размеру, варежке в сторону дворца. Девочка, в отличие от матери, не испытывала ни малейшей тревоги. Напротив, она была переполнена радостным, щекочущим предвкушением чуда.
— Замолчи, — одёрнула её мать сурово. — Только бы не попасть туда… Только бы приняли мою работу да отпустили…
Вернулся слуга, звякнул огромным ключом и открыл калитку.
— Барыня велела тебе в дом явиться. Самолично сдашь.
У Арины подкосились ноги, и она едва устояла.
— Я… Я дочку здесь оставлю. Вот, увязалась за мной, негодница, говорила ей, что нельзя со мной ходить…
— Я и про девочку доложил, раз уж с тобой пришла, — бесстрастно произнёс слуга. — Велено вдвоём явиться. Идём, не задерживай, барыня ждёт.
Дорогу от ворот до дома Арина преодолевала словно во сне, не чувствуя земли под ногами. В ушах стоял звон. От волнения она споткнулась на первой же ступеньке парадного крыльца, с трудом удержавшись на ногах.
— Да что ж ты такая неловкая, — возмутился слуга, хватая её под локоть. — Как только барыня тебе какую-то работу доверяет? Шагай осторожней!
Зато Машутка, ничуть не смущаясь, шла вприпрыжку, оставляя на пушистом снегу чёткие следы от своих валенок, и тихонько напевала какую-то детскую песенку про снегиря.
Слуга открыл резную дубовую дверь, украшенную витражной стеклянной вставкой. Арина, то краснея, то бледнея, переступила высокий порог барского дома. Оказавшись внутри, оробела даже неунывающая Машутка. Такого великолепия она и представить себе не могла даже в самых сладких сказочных снах.
Огромный холл поражал воображение роскошью и размахом. Посредине, подобно мраморному водопаду, ниспадала парадная лестница из светлого, испещрённого серыми жилками камня. Лестница была в два марша и застелена бордовым ковром с золотым узором, который струился вниз, до самого входа. По бокам лестницы тянулись изящные перила-балюстрады из тёмного полированного дерева.
На стенах, обтянутых шелковистыми обоями цвета сливок, висели бронзовые с позолотой канделябры и огромные, в золочёных рамах, портреты суровых и важных обитателей дома. Основным освещением холла служила хрустальная люстра невероятных размеров, тысячи её подвесок наполняли пространство холодным, мерцающим сиянием.
Арина и Машутка замерли у двери, как заворожённые, машинально прижимаясь друг к другу. Воздух был тёплый, густой и пахнущий чем-то незнакомым — смесью воска, дорогого дерева и еле уловимых духов.
Их оцепенение нарушили лёгкие, быстрые шаги. По лестнице сверху спускалась сама хозяйка — Екатерина Андреевна. Арина узнала её сразу, хотя видела всего пару раз издалека. Её, Екатерину Андреевну, боялись больше всех в округе. Наслышана была Арина о её вспыльчивом, жестоком нраве. Говорили, барыня страдает от жестоких головных болей и редко пребывает в добром расположении духа, а всю свою злость и досаду вымещает на несчастной и ни в чём неповинной прислуге.
Арина неловко поклонилась, так и застыв с опущенной головой. Голова кружилась, в глазах потемнело от страха. Она не ожидала ничего, кроме наказания. За что — не знала, но уверена была: раз позвали, значит, беда. «Я-то стерплю, — лихорадочно думала она. — Ох, Господи, с дочкой что же будет? А Ваня – он и так совсем плох?» Кровь гулко пульсировала в висках Арины.
Машутка же, вошедшая с мороза в это почти тропическое тепло, стояла, вцепившись в грубый рукав материнской душегреи, и громко, по-детски, шмыгала носом, разглядывая всё вокруг.
— Это ты, значит, умелица, бельё нам и скатерти поставляешь? — раздался над головой Арины властный и повелительный голос.
Голос звучал не громко, но в гробовой тишине холла он прозвучал, как удар хлыста. Арина, не помня себя от ужаса, грохнулась на колени, задев локтем дочку. Машутка, сбитая с толку этим движением и животным страхом матери, громко всхлипнула.
— Не велите наказывать, барыня, — выдохнула Арина, уткнувшись лбом в ворс ковра. — Виновата, ежели что не так… Только дочку не наказывайте, непослушная она у меня – вот, увязалась со мной…
Екатерина Андреевна слегка поморщилась и жестом показала слуге, чтобы тот поднял перепуганную женщину.
— Я тебя не для наказания позвала, - спокойным тоном произнесла барыня. – Заказывала я бельё заграничное, и голландский лён, и французский шёлк, по несусветной цене, да не могу на нём спать. Не идёт сон, вся ночь — как на иголках. Несколько лет маялась. А на твоём белье, на простом — сплю как убитая. Мастерица ты хорошая, надо признать. Дочка, говоришь, твоя?
Арина, всё ещё не веря своим ушам, медленно подняла голову. Перед ней стояла женщина лет пятидесяти, полноватая, с нахмуренным выражением лица и строгими, пронзительными серыми глазами.
— Благодарю вас, барыня, — снова согнулась Арина в низком поклоне, на этот раз от неожиданной похвалы. — Да, дочка это моя. Вот, увязалась… Простите великодушно, что привела её в ваш дом…
— Упрямая, видимо, девчушка, — сказала Екатерина Андреевна, и её взгляд переместился на девочку. — Красивая девочка. Как зовут тебя, девочка?
— Машутка! — звонко и без тени страха ответила девочка и даже улыбнулась во весь рот, посмотрев для уверенности на мать.
Арина только ахнула от такой дерзости.
— Машутка… Мария, значит… — протянула барыня, и в уголках её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — Ты дочку мастерству своему обучи, все секреты передай. Мастерство такое терять нельзя.
— Обязательно, барыня, непременно, — закивала Арина, чувствуя, как отступивший было страх снова подступает комом к горлу. Ей хотелось одного — как можно скорее схватить дочь за руку и очутиться в своей тёплой, убогой, но такой родной избе.
— Принеси девочке сладостей, — неожиданно обратилась Екатерина Андреевна к слуге. — Возьми из корзины, что из города сегодня привезли.
Слуга молча кивнул и скрылся за одной из дверей первого этажа. Вскоре он вернулся, неся в руках небольшую, аккуратно сплетённую из лозы корзинку, накрытую сверху салфеткой с вышивкой.
— Вот, Мария, держи, — сказала барыня, вытаскивая из корзины обёрнутые в золотую и серебряную бумагу конфеты и несколько пряников причудливой формы.
Машутка осторожно взяла сладости из рук барыни. Запах ванили и какао ударил ей в нос. Девочка улыбнулась своей очаровательной, искренней улыбкой и, к изумлению матери и даже барыни, присела в глубоком, почти балетном реверансе, неизвестно где и когда увиденном.
— Благодарю вас, барыня! — чётко произнесла она, слегка склонив голову.
И затем, к окончательному ужасу Арины, Машутка своим чистым, звонким, как колокольчик, голоском запела ту самую песенку про снегиря, что напевала по дороге.
— Замолчи же, бесстыдница! — шикнула на неё Арина, готовая провалиться сквозь землю.
— Нет, отчего же? — перебила её Екатерина Андреевна, и в её глазах вспыхнул живой огонёк неподдельного интереса. — Пусть продолжает, мне нравится, как она поёт.
Машутка, получив одобрение от самой барыни, запела громче и увереннее. По телу Арины от страха и стыда пробежала ледяная дрожь. Но барыня слушала, слегка наклонив голову, и даже начала тихо прихлопывать ладонью по перилам в такт мелодии.
— Прелестно! Просто прелестно! — воскликнула она, когда песенка закончилась. — У девочки не только хороший слух, но и голос от самой природы. Я пришлю за ней через несколько дней кого-нибудь из слуг – будет петь мне.
— Мария, - строго обратилась к ней барыня, не терпевшая имён на деревенский манер, – наказываю тебе разучить новые песни.
— Я разучу, барыня, - заверила девочка, вновь присев в реверансе.
Екатерина Андреевна жестом показала слуге, что разговор окончен и гостей пора выпроваживать. Арина, не помня себя, схватила дочь за рукав и почти вытолкала её за дверь.
Всю долгую дорогу до дома Арина шла молча, не обращая внимания на счастливый лепет Машутки, разглядывавшей угощения. Сердце Арины сжималось от тяжёлого, леденящего предчувствия.
«Что я наделала, окаянная, — укоряла она себя. — Поддалась на уговоры дочки, сердце разжалобилось, вот и взяла её с собой… Что теперь будет? Зачем барыне Машутка моя понадобилась? Ох, чует моё сердце, заберёт у меня хозяйка дитя, точно заберёт, в прислуги возьмёт или на посмешище…»
Машутка же шла домой, светясь изнутри от переполнявшего её восторга. По дороге она, с разрешения матери, съела одну конфету. Ела она не торопясь, откусывая крохотными кусочками, пытаясь запомнить и растянуть этот необычный для неё шоколадный вкус, который не знавала никогда. Обёртку от конфеты, тонкую, хрустящую, с красивыми буквами, Машутка, присев на корточки, заботливо разгладила на коленке и, придя домой, спрятала под свою подушку, рядом с тряпичной куклой.
— Мамка, сестрёнка! Как хорошо, что вы вернулись! – привстал на печи Ваня.
— Худо тебе, сынок? – всполошилась Арина.
— Было худо от тревоги за вас. Вы пришли – и стало легче, - ответил Ваня и зашёлся неистовым кашлем.
— Мама, а давай попросим барыню, чтобы она нашего Ваню вылечила, - выпалила Машутка.
— Ох, дочка, как же она его лечить будет? – всхлипнула Арина, глядя на высохшего сына.
— Так не барыня лечить будет, а доктор. Барыня ведь может доктора из города позвать?
— Ты что, дочка? – побледнела Арина. – Не вздумай просить об этом барыню!
— Почему, мам? – не унималась девочка. – Ваня же на её фабрике заболел…
— Всё, замолчи! – резко оборвала её мать. – И не вздумай сказать об этом барыне! Чем больше болтать будешь – тем хуже для нас.
— Я не стану говорить про Ваню барыне, - пообещала Машутка.
Арина рассказала Ване, что барыня была довольна пением Машутки и теперь приглашает её к себе в имение.
— Зря ты взяла Машутку с собой, мам, - покачал головой Ваня. – Нам лучше на барские глаза не показываться.
— Не думала я, что так выйдет — всхлипывала Арина. — Гнала я её, гнала от себя, не послушала она меня. О-ох, что теперь будет?
— Только бы не забрали Машутку в барский дом, — нахмурился Ваня.
— О-ох, да как же это-о, кровиночка наша-а, — заголосила Арина, закрывая лицо руками.
Заплакала и Машутка, хотя не видела ничего страшного в том, если станет жить в барском доме. В барском доме ей очень понравилось. И лестница, и блестящие штучки на люстре, и даже сама Екатерина Андреевна, которую боялись многие, не показалась ей злой. Строгой — да, но не злой. И конфеты были волшебно вкусными. Машутка была не прочь вновь оказаться в гостях у барыни.
— Ваня, а меня барыня сладостями одарила, - похвалилась Машутка и протянула ему пряник. – На, ешь.
— Не нужно мне ничего от барыни, - отвернулся к стене Ваня.
— Съешь, пожалуйста, - просила сестрёнка. – Может, ты поправишься…
— Нет, Машутка, от пряника я не поправлюсь, - зашёлся кашлем Ваня.
— Но всё равно съешь, - настаивала девочка.
— Съешь, Ваня, пряник, - попросила и мать. – Ты же совсем исхудал.
— Ладно, давайте свой пряник, - повернулся Ваня.
У Вани давно не было аппетита, но пряник показался ему настолько вкусным, что он готов был съесть таких пряников хоть десяток штук. У Машутки был ещё один пряник, но просить Ваня не стал, он и так чувствовал стыд за то, что в одиночку съел целый пряник из двух.
Через несколько дней, с утра, к их избе прибежала запыхавшаяся, краснощёкая девчушка лет тринадцати, в сером пальтишке.
— Барыня приказала девочку, Машутку, привести, — выпалила она, едва переведя дух.
Арина, побледнев как полотно, стала суетливо одевать дочку: в лучшую, хоть и залатанную, шубёнку, тёплый платок. Собиралась и сама.
— Вам-то не велено, — остановила её девчушка-слуга. — Только девочку. И велено вернуть её домой к ужину.
Арина, утирая краем платка навернувшиеся слёзы, вытолкнула Машутку за порог и долго стояла в дверях, провожая их глазами, пока две фигурки не скрылись за поворотом.
В барском доме Машутку ждал сюрприз, который быстро перестал казаться приятным. Первым делом Екатерина Андреевна приказала хорошенько отмыть девочку в домовой бане. И даже распорядилась не жалеть для этой цели дорогущее, только что полученное из Парижа мыло — настоящую диковинку на основе натуральных масел, с тонким, устойчивым ароматом лаванды.
Домовая баня была расположена в отдельном, тёплом флигеле. Машутку привели сначала в небольшую, но хорошо обставленную комнату, где её ожидали две юные, строгие на вид девушки-служанки. Полы здесь были покрыты мягкими плетёными матами, поверх которых для чистоты было расстелено полотно погрубее.
Эта комната была предбанником. В ней стояли две небольшие, но роскошные софы, обтянутые зелёным штофом, шкаф, стол со стулом, а на стене висело огромное зеркало в резной раме. На столе лежали стопки полотенец и несколько изящных флаконов. Машутка, никогда не видевшая своего отражения в полный рост, надолго задержалась у зеркала, с любопытством рассматривая своё раскрасневшееся от мороза лицо, косы и заплатки на кофте.
Запахи, царившие в этой комнате, очень понравились девочке. Она потянулась было повалиться на мягкую софу, но девушки-слуги не дали ей этого сделать. Быстро и ловко, несмотря на возражения, они сняли с Машутки верхнюю одежду, валенки, кофту и нижнюю рубашку. Одну из девушек тут же отправили относить крестьянские одежды прачке для чистки и просушки.
В самой банной комнате, где парило от жара и висел густой пар, Машутку, уже начавшую испытывать тревогу, опустили в наполненную до краёв огромную цинковую ванну. Девочке впервые в жизни довелось лежать в тёплой, почти горячей воде — и сначала это показалось ей блаженством. Она даже расхохоталась, пытаясь поймать руками мыльные пузыри. Но блаженство было недолгим. Её вскоре извлекли из воды и уложили на длинную деревянную лавку, где обе служанки принялись её тщательно, до скрипа, растирать жёсткими мочалками, намыленными тем самым пахучим французским мылом.
Тут началось сопротивление. Машутка, не привыкшая к подобным манипуляциям, заверещала, забилась. Она царапалась, плевалась мыльной пеной, кусалась, горько плакала, несколько раз выскальзывала из рук своих «мучительниц» и, вся мокрая и скользкая, пыталась сбежать к двери. Но всё было тщетно. Девушки, невзирая на яростное сопротивление, продолжали своё дело с холодной уверенностью.
— Терпи, милая, — усмехаясь, говорила одна из них, с силой удерживая скользкое детское плечо. — Барыня приказала хорошенько вымыть тебя и привести в порядок. Не можем мы ослушаться. Чистой быть — не вредно.
Когда, наконец, процедура закончилась, заплаканную, вытертую досуха и закутанную в огромное полотенце Машутку отвели к Екатерине Андреевне, которая ждала её в гостиной.
— Ну вот, совсем другое дело, — с удовлетворением оглядела она девочку, чьи белокурые волосы теперь блестели чистотой, а кожа светилась. — Как бы ты, грязнуля такая, на сцене выступала? Дай ей конфетку, Аннушка, успокой.
Горничная подала Машутке леденец на палочке. Девочка, ещё всхлипывая, взяла его и постепенно успокоилась под действием сладкого вкуса.
В барском доме в тот день веселье было в самом разгаре. На Рождество съехались многочисленные родственники семьи. Беспечная, избалованная столичная молодёжь веселилась особо шумно. Из окон доносились звуки рояля, смех, визг, беготня — весь этот гомон разлетался по зимней деревне, пугая крестьян и заставляя их суеверно креститься.
Машутка, очаровательная, с огромными синими глазами, очень приглянулась Екатерине Андреевне в прошлый раз, и та решила задействовать её в домашней театральной постановке, которую готовили для развлечения гостей. Это должна была быть незатейливая сценка с песнями и танцами.