Часть 10. Глава 92
Утро началось без раскачки, с того самого гула в висках, который возникает, когда понимаешь – сегодняшний день не будет обычным. Только я сделал первый глоток кофе, как телефон зазвонил на столе, предвещая что-то срочное. Интуиция меня не подвела: на том конце провода была администратор Дина Хворова:
– Борис Денисович. Две «Скорые» одна за другой. Вы просили предупреждать, если людей хватать не будет.
– И кто сегодня не вышел?
– Денис Владимирович Круглов. Сказался больным.
– Что-то частенько он последнее время… – произнёс я было, но тему развивать не стал, чтобы не порождать новые слухи, которые Дина, говорливая, как сорока, разнесёт по всей клинике. Суть же в том, что у Дениса разладились отношения с Ольгой Великановой, его невестой. Уж не знаю, какая между ними собака пробежала. Может, такая же, как между мной и Алиной, под названием «измена». Но копаться в чужом грязном белье не хочу. К сожалению, своего слишком много накопилось.
– Да, уже иду, – ответил я и поспешил в фойе.
Вскоре уже провожу осмотр во второй смотровой. Передо мной 36-летний мужчина. Лицо его бледное, но горит, как раскалённый металл. Можно даже температуру не измерять: стоит рядом оказаться, как начинаешь ощущать идущий от его тела сильный жар. Градусник подтверждает – температура под 39, кожа сухая и горячая на ощупь. Со слов фельдшера из «неотложки», гражданин несколько дней лечился дома от «простуды», пока родные не забили тревогу. «Как-то слишком сильно разболелся», – решили они и набрали заветные три цифры.
Обращаю внимание, что пациент отвечает на вопросы односложно, его взгляд скользит мимо меня, не в силах сфокусироваться. Стоило направить на него свет, как лицо исказила гримаса боли. Симптом показался мне для типичной простуды совсем не похожим. Когда я попросил его прижать подбородок к груди, возникло ощущение, будто пытаешься согнуть сухую деревянную доску – ригидность затылочных мышц была абсолютной. В воздухе повисло невысказанное, но очевидное для всех, то есть меня и медсестру Катю Скворцову, подозрение – инфекция центральной нервной системы. Возможно, менингит.
Пока мы готовили его к люмбальной пункции – единственному способу поставить точку в этом страшном предположении, – в отделение ворвались они. Родственники. Несколько человек, с глазами, полными немого укора и требовательного страха. Хворова растерялась, позвала меня. Пришлось идти, чтобы не стимулировать потенциальный скандал. Говорю им, что начал сбор анамнеза, и они мешают…
– Вы его просто осматриваете?! Скорее дайте ему таблетки! Почему не лечите? – голос женщины, вероятно, жены, дрожал от сдерживаемых слёз и злости.
«Охраннику самолично по шее настучу за то, что пустил их сюда», – думаю нервно и сразу стараюсь успокоиться.
– Вы больному кем приходитесь?
– Жена!
– Состояние супруга вашего тяжёлое, – пытаюсь объяснить, чувствуя, как каждая секунда на счету, а она их бессовестно тратит, сама того не понимая. – Прежде чем начать лечить, сначала нужно понять, с чем мы столкнулись. Это важнее любой таблетки.
– Делайте что-нибудь быстрее! – перебил мужчина, видимо отец.
Их страх выливался в агрессию, в давление. Они хотели действий, любых, лишь бы видеть суету вокруг. Но медицина – не красочное шоу и не то, каким его показывают в телесериалах типа «Скорая помощь» и ему подобных. Это тихая, сосредоточенная работа, порой напоминающая действия сапёра, где одно неверное движение стоит жизни. Потому прошу их набраться терпения и возвращаюсь в смотровую.
Пункция подтвердила худшие опасения. Бактериальный менингит. Мутный ликвор не оставил сомнений. После этого разговор с родственниками стал другим – коротким, жёстким, лишённым пространных объяснений.
– Угрожающее жизни состояние. Госпитализация в инфекционный стационар. Сейчас. Без обсуждений, если не хотите летального исхода.
Да, согласен. Прозвучало слишком жёстко. Но время пошло на минуты. Их агрессия моментально сменилась леденящим, бездонным ужасом. Тишина, которая воцарилась после моего сообщения, была красноречивее любых криков. Жена тут же расписалась на документе, разрешающем и обработку персональных данных, и оказание медицинской помощи… Пациента увезли, а в отделении повисла тяжёлая, но знакомая пустота после принятого решения.
Я с облегчением выдохнул, когда те двое нервных людей – жена и отец больного менингитом, наконец, поспешили в другое здание нашей клиники. Оно стоит особняком, за забором из крашеной сетки-рабицы, и внутрь их не пустят. Это правильно. В инфекционном стационаре правила куда жёстче. Пусть лучше их энергия уходит на бесцельные хождения по холодному двору, чем на давление на медперсонал.
Пока мою руки под краном, стараясь смыть не только невидимые микробы, но и липкий осадок от этого разговора, слышу, как рядом кто-то останавливается. Поворачиваю голову. Светлана Берёзка. Стоит в слегка расстёгнутом халате поверх голубой медицинской блузки, упирается в косяк дверного проёма и улыбается чуть загадочно. В её позе была некая непринуждённость, которой я за ней прежде не замечал. Обычно она – воплощение собранности и деловитости.
– Борис Денисович, вы кино любите? – спрашивает она вдруг, переходя на «вы», что в нашем отделении, где все на «ты», прозвучало особенно интимно.
В голове промелькнуло: «Ого. Неожиданный вопрос». После только что отгремевшей бури с родственниками и тяжёлого диагноза он казался вырванным из другого контекста, из параллельной, нормальной жизни, где люди в выходные ходят развлекаться.
– Смотря какое, – осторожно отвечаю я, вытирая руки бумажным полотенцем. – Если хорошее, то да. А вы почему интересуетесь?
Вопрос явно был не спонтанным. Берёзка не из тех, кто тратит слова впустую.
– Да я… просто так, – внезапно смущается она, отводя взгляд, и это меня по-настоящему удивляет. Прежде за ней такого не водилось. Мне она всегда казалась решительной и даже целеустремлённой молодой женщиной, которая знает, чего хочет от жизни и от работы. Весьма привлекательной притом. Натуральная блондинка с голубыми глазами, которые смотрят на мир без иллюзий, но и без озлобления. Она использует минимум косметики, чтобы лишь подчеркнуть свою природную красоту, а нынче это большая редкость. В нашем мире, залитом фильтрами соцсетей, её естественность дышала какой-то почти забытой искренностью. А ещё Берёзка, насколько мне известно из беглого просмотра её личного дела, не замужем и в одиночку воспитывает сына-школьника. Этот факт добавлял к её образу незримый ореол стойкости и тихого, ежедневного подвига.
– Просто так ничего не бывает, Светлана, – мягко улыбаюсь я, выбрасывая полотенце в бак. – Всё-таки зачем-то вы спросили? Собираетесь в кино?
– Подумала, что теперь в кинотеатрах несколько фильмов идут, – говорит она, возвращая взгляд и немного оживляясь. – Вот смотрю афиши, выбираю, куда с сыном сходить. И… да, стало интересно. – Она сделала паузу, будто собираясь с мыслями, а затем чётко, как диктор, перечислила: – «Чебурашка-2», «Буратино», «Простоквашино», «Добрый доктор», «Иллюзия обмана 3», «Пункт назначения: Новый аттракцион», «Синистер. Первое проклятие».
Я присвистнул про себя. Отменная память. В голове сразу выстроилась череда ярких, кричащих постеров, которые мельком видел в интернете.
– Так, и что? – спрашиваю я, по-настоящему заинтригованный. – Хотите рекомендацию?
– Да. Хотела узнать ваше мнение, – кивает она, и в её голосе звучит неподдельное любопытство. – Вы на какой бы фильм пошли?
– Честно?
– Да, конечно. Честно.
– Ни на какой.
Берёзка поджала губы, и в её глазах мелькнула тень обиды, будто её личный выбор был косвенно раскритикован. Она быстро это погасила, но я заметил.
– Нет, Светлана, вы не подумайте, – спешу объяснить, понимая, что мой ответ прозвучал слишком резко и категорично. – Я не просто так это сказал, не из вредности. Поясню. Вот смотрите: первые три фильма в вашем списке – это римейки или, точнее, современные интерпретации того, что было снято в СССР. Эти классические истории созданы мастерами своего дела, высочайшими профессионалами, которые вкладывали в них душу. Пытаться их перепрыгнуть, сделать «круче» или «современнее» – это, на мой взгляд, глупость несусветная. Простое зарабатывание денег на ностальгии взрослых и попытка понравиться их детям и внукам, не более. Но разница, Света, принципиальна. Советские мастера просто любили детвору, искренне хотели их порадовать, удивить, воспитать, а не пытались под них подстроиться, высчитать по формулам, что им «зайдёт». Потому и получалось душевно и светло, а теперь… Теперь, хоть и в каждом кадре сплошная дорогая компьютерная графика, а чувства того самого – светлого, доброго, настоящего – нет. Как нет души. Знаете, это как пациент, у которого после длительной гипоксии нам чудом удалось завести сердце. Оно бьётся, монитор показывает ритм, но человека внутри… нет. По сути, овощ. Красивая, технологичная оболочка без содержания.
Я сделал паузу, глядя, как она обдумывает мои слова. Её лицо стало серьёзным.
– Насчёт трёх американских фильмов, что вы перечислили, – продолжаю я, – там та же история. Хороши были первые части, когда это была свежая идея, искра. «Иллюзия обмана», «Пункт назначения». А когда выходит третья, четвёртая, пятая часть – это уже конвейер. Чистая коммерция, расчёт на узнаваемость бренда. Ради бабла, как говорят. Никакой новой магии, только старые фокусы, но с лучшим CGI.
– Вы про «Доброго доктора» ничего не сказали, – тихо напомнила Берёзка, будто возвращая меня к исходной точке. – Это же не римейк и не сиквел. Это новая комедия. Про нашу, в общем-то, работу. Про «Скорую помощь». И там главную роль исполнил Юрий Стоянов.
Я вздохнул. Вот он, самый трудный вопрос.
– Знаете, Светлана, скажу вам искренне, как и раньше всегда говорил, – начал я, подбирая слова. – Есть темы, про которые снимать смешное, откровенно комедийное кино… нельзя. Не имею права судить всех, но лично таких режиссёров не понимаю. Да, безусловно, в нашей работе бывают моменты абсурдные, нелепые, даже забавные. Мы с вами знаем их десятки. Пациенты, которые вызывают «Скорую» из-за занозы. Бабушки, подробно рассказывающие про все свои болячки, когда где-то на другом конце города счёт идёт на минуты. В этом есть горький, чёрный юмор. Но суть-то нашей работы – другая. И она для меня – не повод для хохмы. Это спасение людей. Возвращение им здоровья, а иногда и самой жизни. Не над чем тут особо смеяться, особенно когда видишь изнанку. А уж ржать в голос, создавая весёлую комедию… – Я покачал головой. – Особенно злит, когда знаешь, что творится теперь с реальной «Скорой помощью». У меня такое ощущение, что её хотят попросту уничтожить, медленно выдавить, чтобы остались только коммерческие «неотложки», и люди платили бы за каждый вызов, за каждый укол, за каждую таблетку. Сами знаете, какая тогда в стране будет смертность среди тех, у кого на это нет денег. А смешной фильм создаёт иллюзию, что всё это – просто весёлое приключение. Это предательство, Света. Предательство по отношению к каждому фельдшеру, врачу и санитару, кто ночью мчится на вызов, не думая о деньгах.
Светлана несколько секунд молчала, обдумывая ответ. Её взгляд стал глубоким, сосредоточенным. Она смотрела не на меня, а куда-то внутрь себя, будто примеряя мои слова к своей реальности – к ночным дежурствам, к сыну, которого оставляет одного дома, к этому миру белых халатов и тихих трагедий за дверьми палат.
– Вы… вы очень серьёзно ко всему относитесь, Борис Денисович, – наконец сказала она, и в её голосе не было осуждения, скорее, констатация факта, смешанная с лёгким удивлением.
– В нашей профессии иначе нельзя, – ответил я просто. – Легкомыслие здесь стоит слишком дорого. Порой – целой жизни.
Она кивнула, и в её глазах что-то промелькнуло – понимание? Солидарность? А может, просто печаль от того, что мир развлечений так далёк от мира, в котором мы живём.