Всего три часа назад эти юноши чувствовали себя властителями мира. Их мощный джип стоимостью в пять миллионов легко резал снежную пустыню, в салоне звучал коллекционный коньяк, а на заправке они смеялись в лицо пожилому леснику, нагло советуя ему не мешаться под колёсами. Они свято верили, что деньги откроют любые двери. Но тайга не знает цены купюрам. Теперь их роскошный автомобиль — лишь груда беспомощного металла, затерянная в ледяной пустоши.
Их телефоны превратились в бесполезные безделушки, а дорогие шубы промокли и промёрзли до костей. Смех сменился леденящим молчанием. Теперь они шепчут молитвы, чтобы тот самый старик, над которым они глумились, отыскал их в этой белой мгле.
Но захочет ли лесник спасать тех, кто ворвался в его владения с оружием и наглой усмешкой?
Эта история — о том, как одна сибирская ночь навсегда смыла позолоту с тех, кто считал себя бессмертным.
Чёрный УАЗ «Патриот», подготовленный для самых суровых дорог, с тюнингованным мотором и дорогой оптикой, буравил снежную целину, оставляя за собой рваные раны-колеи. Он казался чужеродным хищником в этом первозданном безмолвии. В кожаном салоне гремела тяжёлая музыка, заглушая рёв двигателя. Печка работала на пределе, создавая иллюзию уюта, в то время как за бортом ртуть в термометре ползла к отметке -35°. За рулём сидел Кирилл, двадцатипятилетний парень с надменным взглядом, сын владельца сети строительных гипермаркетов. Он привык, что мир склоняется перед его желаниями. На пассажирском сиденье, вальяжно развалясь, потягивал коньяк прямо из горла коллекционной бутылки Стас.
На нём была дублёнка, цена которой превышала годовой заработок здешнего рабочего. Сзади, уткнувшись в экран и безуспешно ловя сеть, сидел Артём, самый младший из троицы, в модном лыжном костюме.
«Да брось, Тёма, тут нет сигнала!» — рявкнул Кирилл, перекрикивая музыку. «Здесь медведи вместо вышек стоят».
«Я просто сторис хотел выложить, пока ещё была зона», — пробурчал Артём, убирая последний айфон в карман.
«Отец увидит — обалдеет».
«Твой отец обалдеет, когда мы трофей привезём», — хмыкнул Стас, протягивая бутылку Кириллу.
«Давай, глотни для храбрости».
«Не сейчас», — отмахнулся водитель, всматриваясь в темноту, которую прорезали лишь мощные светодиодные балки на крыше.
«Дорога никудышная. Местные говорили — зимник есть, но, похоже, лет пять тут никто не ездил».
Они были в пути уже три часа. План их был прост и, как им казалось, блестящ: ни лицензий, ни егерей, которые водят за ручку и указывают, куда стрелять. Им нужна была настоящая, мужская охота. В багажнике лежали три итальянских карабина с оптикой, способной разглядеть мушку на шкуре зверя за версту, ящики с алкоголем и непоколебимая уверенность в своей избранности. «Слушайте, а тот дед на заправке…» — вдруг заговорил Артём с заднего сиденья. «Ну, который нам дорогу показывал. Странный он какой-то».
«Да, местный», — фыркнул Стас.
«Видел его рожу? Шрам через лоб, борода — как мочалка. Ему бы мелочь у магазина просить, а он нам наставления читает.
Не ходите, сынки, за чёрный ручей — места там глухие. Недобрые. Чушь».
«Он сказал, что там лесникова территория, — тихо добавил Артём, — и что лесник шума не любит».
«Лесникова…» — Кирилл резко крутанул руль, объезжая поваленную берёзу. «Сказки для приезжих. Нет тут хозяев, кроме нас. Мы приехали — мы и главные».
Машина подпрыгнула на ухабе, и из горлышка бутылки плеснула янтарная струя на штаны Стаса.
«Чёрт, Кирь, осторожней! Джинсы за тридцать штук!»
«Купишь новые, не ной. Смотрите в оба. Где-то тут должны быть следы».
Они искали лося или кабана — им было безразлично, в кого стрелять. Важны были лишь азарт охоты и фотография с трофеем. Снег становился глубже. Внедорожник, несмотря на огромные колёса и блокировки, начал натужно реветь, пробивая путь. Лес смыкался вокруг. Исполинские ели, чёрные, будто великаны в белых шубах, нависали над узкой просекой, превращая её в тоннель, уводящий в никуда.
Внезапно фары выхватили движение справа. «Есть!» — закричал Кирилл, ударив по тормозам. Машину повело, но электроника и навык удержали тяжёлый кузов. В пятидесяти метрах, на прогалине меж деревьев, стоял крупный олень. Животное замерло, ослеплённое ярким искусственным светом. Его бока тяжело вздымались, из ноздрей валил пар. «Мой!» — завопил Стас, хватая с заднего сиденья карабин. «Не зевай, Тёма, открывай окно!» — скомандовал Кирилл, заглушая мотор, чтобы вибрация не сбила прицел. Стекло опустилось, впуская в салон колючий, леденящий воздух. Тишина леса мгновенно обрушилась на них — густая, звенящая, абсолютная. Грохнул выстрел. Эхо ударилось о стволы, покатилось волной, вспугнув ночных птиц. Олень дёрнулся, подпрыгнул и рухнул в снег, окрашивая белое полотно в алый цвет. «Готово!» — закричал Стас прямо в ухо. «Видали, как папаша стреляет? Красава!» Кирилл ударил по рулю. «Ну что, будем разделывать или сначала отметим?»
Они высыпали из машины, пьяные от адреналина и собственного величия. Мороз тут же впился в лица, пробрался под расстёгнутые куртки, но внутри горел огонь. Они смеялись, хлопали друг друга по плечам, чувствуя себя покорителями новых земель. Никто из них не заметил, как изменился лес. Ветер стих, словно затаив дыхание. Тени сгустились, и где-то на самой границе слышимости хрустнула ветка — не от мороза, а под чьей-то тяжёлой поступью.
Беда пришла спустя час. Тушу оленя кое-как впихнули в багажник, испачкав кровью дорогую обивку, на что Кирилл лишь махнул рукой: «Отмоем». Решив, что на сегодня достаточно, они развернулись и двинулись назад. Снег обрушился внезапно. Это был не снегопад, а стена. Буран начался мгновенно, будто кто-то щёлкнул выключателем. Видимость упала до нуля. Мощные светодиодные балки теперь лишь слепили, упираясь в белую пелену перед капотом. «Кирь, ты дорогу видишь?» — голос Артёма дрожал. Веселье покинуло его. «Вижу, не ссы. Навигатор показывает — мы на треке». «Навигатор показывает, что мы посреди болота», — заметил Стас, глядя в планшет на панели. «Может, мы не туда свернули на той развилке?» Кирилл не ответил. Он напряжённо вглядывался в белое марево, пытаясь угадать очертания колеи. УАЗ рычал, продираясь сквозь сугробы, которые за час выросли по колено.
Вдруг машину резко дёрнуло в сторону, раздался отвратительный металлический скрежет, удар — и двигатель захлебнулся. По инерции их протащило ещё несколько метров, после чего джип накренился на правый бок и замер. «Что за…?» Кирилл повернул ключ. Стартер отозвался жалобным визгом, но мотор безмолвствовал.
«Приехали», — констатировал Стас. «Что случилось?» «На пень налетели, похоже. Или в яму». Кирилл выскочил наружу. Ветер едва не сорвал с него капюшон, швырнув в лицо пригоршню колючего снега.
Он рухнул на колени перед капотом, освещая фонариком телефона зияющую рану днища.
«Ну, что там?» — прохрипел Стас, приоткрывая дверь. Кирилл вернулся в салон, белый не только от снега, но и от бессильной ярости. Картер пробит. Масло — вся чёрная, густая жизнь двигателя — растеклось по снегу тёмным позорным пятном. Мотор заклинило.
«В смысле — заклинило?» — Артём подалась вперёд. Его глаза, расширившись, наполнились животным ужасом. «Мы что, не поедем?»
«Ты совсем тупой? — огрызнулся Кирилл, и в его голосе впервые прозвучала трещина. — Масла нет. Двигатель мёртв. Мы никуда не едем».
В салоне повисла тишина. Глубокая, всепоглощающая, в которой отчётливо слышался лишь вой ветра, скребущегося о металл. Тепло от остывающего мотора ещё держалось в воздухе, но каждый из них с физической ясностью понимал: это агония. «Надо вызывать помощь», — сказал Артём, и его руки, дрожа, выудили из кармана телефон. «Нет сети. Чёрт. Чёрт! ЧЁРТ!»
«Успокойся, истеричка», — сипло бросил Стас, доставая сигареты. Зажигалка щёлкала впустую. «Рация… У нас была рация»
. «В гараже, — глухо прорычал Кирилл, ударив кулаком по рулю. — На зарядке». «Молодец. Просто гений стратегии», — взвизгнул Стас. «И что теперь? Пешком?» «До трассы километров тридцать, — механически прикинул Кирилл. — В такую пургу мы через километр сгинем. Снег по грудь». «И что, сидеть тут и ждать, пока превратимся в ледышки?» — голос Артёма сорвался на визгливый шёпот.
Температура в салоне падала с безжалостной скоростью. Роскошные кожаные сиденья стали ледяными склепами. Дыхание превращалось в густые, тяжелые клубы пара. Они надели на себя всё, что было. Кирилл вытащил из багажника пледы, но те были тонки и беспомощны против пронизывающего холода. Алкоголь, сначала согревавший, теперь вёл подлую игру, расширяя сосуды и ускоряя потерю тепла. Тела предательски остывали.
Прошло два часа. Артём тихо плакал, уткнувшись лицом в воротник куртки, его скуление было похоже на жалобу замерзающего щенка. Стас и Кирилл молчали, уставившись в непроглядную тьму за стёклами. Они больше не были мажорами, властителями жизни. Они стали тремя обречёнными кусками плоти в позолоченной консервной банке за пять миллионов.
Вдруг Артём затих. «Слышите?» «Что, ветер?» — раздражённо буркнул Стас. «Нет… Вой».
Они замерли, вслушиваясь. Сквозь однообразный свист метели пробивался иной звук — протяжный, тоскливый, леденящий душу. Он доносился не из одной точки, а словно рождался из самой темноты, обволакивая машину. «Волки», — выдохнул Кирилл. «Запах крови. Чьей?» «Оленя, идиоты! — в голосе Кирилла прозвучало озарение, граничащее с ужасом. — У нас багажник — полная кормушка со свежим мясом!»
Паника накрыла их ледяной лавиной, сковывая разум. Кирилл схватил карабин. «Заряжайтесь! Быстро!» В темноте вокруг машины начали вспыхивать огоньки — пары жёлтых, немигающих точек. Они появлялись и исчезали, приближаясь с каждым новым возникновением. Волки не боялись. Они чуяли: железный зверь мёртв, а внутри — лёгкая, беспомощная добыча. Один из них, матёрый, с шерстью, свалянной в колтуны, вышел прямо в луч единственной работающей фары. Аккумулятор ещё боролся. Зверь посмотрел прямо на людей за стеклом, медленно оскалив пасть. «Пошёл вон!» — заорал Кирилл и нажал на спуск.
Выстрел оглушил их в замкнутом пространстве. Стекло водительской двери рассыпалось звёздчатым узором и рухнуло вниз. Волк метнулся в сторону, но не убежал. «Ты что наделал?! — закричал Стас. — Ты окно разбил! Теперь тут через минуту будет адский холод!» «Я хотел его спугнуть!» «Теперь они полезут внутрь!»
Холод ворвался в салон мгновенно, как живой, злобный дух. Он выдувал остатки тепла безжалостным сквозняком. Теперь смертельными врагами стали не только голодные звери, но и сам мороз, получивший прямую дорогу к ним. Они сбились в кучу на заднем сиденье, направив дрожащие стволы в чёрный провал окна. Руки тряслись так, что о прицельной стрельбе не могло быть и речи. Они были в ловушке. И они это знали.
Время утратило смысл. Прошёл ли час? Или вечность? Пальцы на руках и ногах онемели, превратившись в чужие, деревянные придатки. Артём впал в оцепенение, его взгляд стал стеклянным и невидящим. Кирилл и Стас ещё боролись со сном — коварным предвестником конечного забвения, но силы покидали их. Волки кружили рядом, но не нападали, словно понимая: их союзник, мороз, сделает всю работу. Нужно лишь подождать.
И вдруг волки исчезли. Разом, словно по незримой команде, растворились в метели. «Ушли…» — прохрипел Стас, его губы посинели. «Почему? Не знаю…» — шёпот Кирилла был едва слышен.
Ответ пришёл через мгновение. Из рёва снежной мглы, со стороны, откуда они приехали, возникла фигура. Сначала она походила на медведя, вставшего на дыбы. Огромный силуэт в меховой шапке и тулупе, казалось, вырос из самой пустоты. Фигура приближалась неспешно, тяжело ступая на широких, охотничьих лыжах. В руках человека была длинная винтовка — не гладкий карабин с оптикой, а потрёпанная «трёхлинейка», чей приклад, возможно, помнил ещё другую, Великую войну.
Человек подошёл к машине и заглянул в разбитое окно. Свет гаснущей фары выхватил его лицо. Это было лицо самой тайги — суровое, изрезанное морщинами, как русла древних рек. Густая борода, облепленная инеем, скрывала рот. Но страшнее всего были глаза. Из-под нависших, мохнатых бровей они смотрели без жалости, без любопытства — с холодной, обжигающей яростью. В них отражался угасающий свет, делая взгляд нечеловечески пронзительным. Это был тот самый старик с заправки. Тот, над кем они смеялись.
«Ну что, хозяева? — голос его был похож на скрежет льда о камень. — Наохотились?»
Кирилл рефлекторно дёрнулся, пытаясь поднять карабин. «Не дури, сопляк», — спокойно, но так, что мурашки побежали по коже, сказал старик. Лёгким движением ствол его винтовки нацелился точно в лоб Кириллу. «Ты тут уже нашумел. Хватит».
«Помоги… — выдавил из себя Артём. — Мы заплатим… любые деньги, дед…»
Старик усмехнулся. Эта усмешка была страшнее волчьего оскала. «Деньги?» Он сплюнул в снег. «Здесь твоими бумажками только печь растопить. Вы зверя убили не ради пищи. Вы покой леса нарушили. Вы принесли сюда свою пошлость. С какой стати я вам должен помогать?»
«Мы умрём здесь…» — прошептал Стас.
«Справедливо, — кивнул старик. — Тайга взяла своё. Олень мёртв — и вы мертвы. Равновесие». Он развернулся, чтобы уйти. Это был самый страшный миг — миг, когда появившаяся надежда была растоптана без колебаний.
«Стой! — закричал Кирилл, и в его голосе не осталось ни гордости, ни наглости, только животный страх. — Пожалуйста… Мы всё поняли. Не бросай… Мы же люди…»
Лесник остановился. Он постоял спиной к ним несколько секунд, словто взвешивая что-то на незримых весах. Затем медленно повернулся. «Людьми вам ещё только предстоит стать». Он шагнул ближе и рывком распахнул дверь. «Вылезайте».
«Куда?! Там же…» «Вылезайте, я сказал!» — рявкнул он так, что с ближайшей ели осыпался снег. «Или сдыхайте здесь. Мне всё равно».
Они вывалились на снег, падая, спотыкаясь на нечувствительных ногах. «Оружие — оставить, — скомандовал старик. — Шубы свои, что на показ куплены, застегните наглухо. Идите за мной. След в след. Отстанете — ждать не стану. Упадёте — подниму пинком».
«А машина?.. А вещи?..» — жалобно спросил Стас.
«Забудьте. Ваша прошлая жизнь осталась в этой жестяной гробнице. Сейчас начинается другая. Если выживете».
Этот путь они запомнят навсегда, хотя каждый шаг казался последним. Старик шёл на лыжах легко, размашисто, будто плыл по снежной глади. Его «спутники» же проваливались по пояс, а в модные ботинки на тонкой подошве набивался колючий снег. Дорогие куртки, созданные для прогулок по брусчатке престижных районов, были беспомощны против сибирской круговерти. Ветер хлестал по лицам, выбивая слёзы, которые тут же замерзали на ресницах сосульками.
«Быстрее! — доносился из темноты голос лесника. — Шевелитесь, трупы окоченевшие! Кровь гонять надо, иначе — конец!»
Кирилл шёл первым. Его лёгкие горели огнём, каждые десять метров давались невероятным усилием воли. Внутри клокотала ярость: он проклинал всё — эту безумную идею, проклятый джип, оленя, друзей, но больше всего — этого старого чёрта. «Выживу — я тебя уничтожу, — стучало в такт сердцу. — Сгною. Заставлю ползать». Но, как ни парадоксально, именно эта злоба давала силы двигаться вперёд.
Артём упал первым. Он просто рухнул лицом в сугроб и замер. «Вставай! — закричал Стас, дёргая его за рукав. — Тёма, вставай, блин!» «Не могу… Оставьте… Мне так тепло…» — прошептал тот блаженным, страшным шёпотом.
Лесник вернулся. Он посмотрел на распластанное тело. «Сладкая смерть, — произнёс он безжалостно. — Засыпаешь с улыбкой, а весной волки обглодают кости. Хочешь так?» Он ударил Артёма прикладом винтовки в плечо. Несильно, но резко и больно. «Встать». Артём застонал и, рыдая, поднялся. «Бери его под руку, — приказал старик Стасу. — Тащите друг друга. В лесу поодиночке не выживают. Это вам не в ваших конторах друг у друга клиентов переманивать».
Они шли ещё час, два — время слилось в одно мучительное настоящее. Сознание затуманивалось. Кирилл уже не чувствовал ног, он просто переставлял чужие, тяжёлые колоды. В голове была пустыня. Вся его спесь, все счета, весь статус — всё вымерзло, выветрилось. Остался лишь древний, животный инстинкт: идти за тем, кто идёт впереди.
Когда в снежной пелене впереди забрезжил тусклый, жёлтый огонёк, они не поверили. Показалось. Должно было показаться. Избушка лесника была низкой, приземистой, почти утонувшей в сугробах. Из кривой трубы валил густой, жирный дым — самый прекрасный дым на свете.
«Приплелись, — буркнул старик, скидывая лыжи у порога. — Заползайте, живые».
Внутри было тесно, душно и божественно тепло. Воздух пах смолой, сушёным чабрецом и топлёным нутряным салом. Царицей пространства была огромная русская печь, от её боков исходил почти осязаемый жар. Мажоры рухнули на грубый пол у входа, не в силах пошевелить ни одним мускулом.
«В обуви-то?! — прогремел старик. — Разуваться!»
Они с трудом, помогая друг другу, стянули одеревеневшие ботинки. Пальцы ног были белыми, мраморными, неживыми. «Обморозили, — констатировал лесник, бросив беглый взгляд. — Повезло, что не окончательно. Дали бы посильнее — пришлось бы ваши барские пальчики в тайге оставить». Он достал из-под лавки банку с дурно пахнущей мазью — медвежий жир, смешанный с чем-то горьким — и швырнул Кириллу. «Втирайте. Досуха. До боли, до жжения. Иначе в городской больнице эти ласты по частям отрежут».
Они растирали онемевшие ноги, крича и скрипя зубами, когда кровь с невыносимой болью начинала пробиваться обратно в сосуды. Старик не обращал на их стоны ни малейшего внимания. Он хлопотал у печи, ставил закопчённый чайник. Когда самая острая боль утихла, сменившись тупым, обжигающим жаром, они смогли наконец осмотреться. Стены были завешаны шкурами, связками трав, старыми, почерневшими от времени ружьями. На столе мигала огнём керосиновая лампа. В красном углу, под почерневшей от копоти иконой, теплилась тихая лампадка.
«Как звать-то вас, горе-охотники?» — спросил старик, разливая по жестяным кружкам густой, как смола, травяной чай.
«Кирилл… Стас… Артём…» — просипели они в ответ.
«А я — Игнат. Для здешних — Михалыч. А для таких, как вы, — ночной кошмар».
Он сел напротив, уставившись на них своими пронзительными, будто просверливающими глазами. В тепле избы его взгляд казался уже не таким свирепым, но не потерял своей стальной твёрдости.
«Ну что, дошло теперь, где вы очутились?»
«Дошло, дед… дошло, — Кирилл сжимал кружку обеими руками, чтобы остановить дрожь, бившую его всего. — Спасибо… что не бросил».
«Я не вас пожалел, — отрезал Игнат. — Лес пожалел. Весной ваши трупы оттают, вонять начнут, зверья ненужного приманят. Мне лишние хлопоты ни к чему». Он отрезал от краюхи толстый ломоть чёрного хлеба, положил сверху пласт засоленного сала и двинул в их сторону. «Ешьте. Это вам не устрицы с лимончиком, но силу даст».
Они набросились на еду с такой жадностью, будто не ели неделю. И вкуснее этого жёсткого, кисловатого хлеба и солёного, пахнущего дымом сала они не припомнили ничего в жизни.
«Почему ты такой… злой, дед? — осмелевший от тепла и пищи, спросил Стас. — Мы же ничего особенного не сделали. Ну, оленя убили… Штраф бы заплатили».
Игнат перестал жевать. Он медленно, очень медленно положил нож на стол. Лезвие тускло блеснуло в свете лампы. «Штраф? — тихо, с опасной мягкостью переспросил он. — Ты думаешь, здесь всё на деньги меняется?» Он поднял на них взгляд, и в его глазах снова заплясали злые огоньки. «Тот олень, что вы из-за забавы своей прикончили, вожак был. Сильный, умный. Он стадо держал, молодняк оберегал. Теперь стадо без головы в зиму идёт. Волки половину вырежут, а без защиты и остальные до весны не дотянут. Вы одним выстрелом не зверя убили. Вы жизнь целую порушили. Ради чего? Ради смешной картинки в телефоне?»
Он встал, тяжело ступая, подошёл к маленькому оконцу и посмотрел в чёрную, бездонную темень. «Вы, городские, возомнили себя царями природы. Прикатываете на своих железных танках, в золоте и мехах, шумите, гадите, убиваете для утехи. А едва жареным запахнет — в слёзы, в мольбы… Вы ошибка. Ошибка воспитания. Забыли, что сами-то из плоти и крови. Из того же мяса. И сегодня тайга вам это напомнила. Сурово, по-свойски».
«Мы заплатим… за ущерб…» — начал было Кирилл.
«Заткнись!» — Игнат ударил кулаком по столу, так что кружки подпрыгнули и зазвенели. «Ни слова больше про деньги! Здесь твой папаша — никто. Здесь прокурор — медведь, а судья — мороз. И приговор они выносят быстро, без апелляций».
В избе воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием горящих в печи дров и тяжёлым дыханием троих спасённых, которые только сейчас начинали по-настоящему понимать цену своего спасения.
«На нары, — буркнул Игнат, указывая подбородком на широкие деревянные полати в углу. — Спать. Утром буран угомонится. Проведу вас до трассы. А ваше железное чудовище пусть стоит. Как памятник человеческой глупости. Глядишь, кому-то другому наука будет».
Утро встретило их ослепительной, хрустальной тишиной. Солнце, отражаясь от бескрайнего снега, резало глаза. Всё вокруг искрилось, как будто мир за ночь усыпали алмазной крошкой. Буран, словно художник, замазал все следы вчерашнего кошмара, оставив лишь чистый, безмятежный холст. Игнат растолкал их на рассвете. «Подъём. Чаёвничать некогда. Пошли».
Обратный путь к трассе занял три часа. Они шли молча. Ни жалоб, ни разговоров. Давно миновал животный страх, сменившись иным, более тяжёлым чувством — всепоглощающим, давящим стыдом, проникшим в самую глубину души. Они вышли на укатанную дорогу, когда по ней уже тянулись редкие лесовозы. Игнат остановился на обочине. «Дальше сами. Попутку поймаете».
Кирилл полез во внутренний карман своей помятой, грязной куртки и вынул бумажник. Там лежала толстая пачка — доллары, рубли, вся его привычная сила. Он протянул деньги леснику. «Возьми. Не как плату… Как помощь. Может, избу подлатать, крышу…»
Игнат посмотрел на купюры, потом — пристально, оценивающе — на самого Кирилла. В его стальных глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение. Но он не принял денег. «Оставь себе. Купи на них мозгов. Или совести». Он развернулся и, не оглянувшись ни разу, зашагал прочь, растворяясь в бело-чёрной чаще берёзовой рощи.
Трое молодых людей остались стоять на заснеженной обочине. Грязные, в порванной одежде, с лицами, обожжёнными морозом до красноты. Мимо с гулом проносились машины; водители сигналили, провожая их удивлёнными взглядами.
«Ну что, — хрипло спросил Стас, глядя вслед исчезнувшей фигуре. — Эвакуатор вызываем? За джипом вернуться надо…»
Кирилл посмотрел на свои руки, на которых въелся и ещё не выветрился едкий запах медвежьего жира. Потом его взгляд медленно перешёл на линию леса, туда, где в снежном плену осталась их «крепость» с мёртвым трофеем в утробе.
«Нет, — сказал он твёрдо, и в голосе не было сомнений. — Пусть там и остаётся. Гниёт». «Ты в себе? Это же пять миллионов! Отец тебя живьём съест!» «Я сам заработаю на новую. А туда… туда я больше не вернусь. Никогда».
Он решительно поднял руку, останавливая проезжающий многотонный «Камаз». Они уезжали в город, в свою привычную, налаженную жизнь, но теперь каждый из них до самого нутра знал: прежними они не будут уже никогда. В ту морозную ночь, в душной избушке, умерли трое заносчивых мажоров. И родились три человека, с трудом, но наконец-то понявшие хрупкую и безмерную цену жизни.
А где-то в самой глухой тайге, у раскалённой печи, старый лесник Игнат допивал свой крепкий чай, лениво поглаживая мурлыкающего вальяжного кота. За стеной ветер выводил свою вечную, убаюкивающую песню. Лесник слушал её и кивал про себя. Урок, считай, усвоен. Теперь лес может спать спокойно.
Вопрос к вам, друзья: а как, по-вашему, сложится их жизнь дальше? Смогут ли Кирилл, Стас и Артём действительно измениться, или, вернувшись в привычную среду, они постепенно забудут этот страшный урок тайги?
#выживаниевтайге, #мажорывтайге, #сибирскаяистория, #уроквыживания, #лесникспас, #сибирьмороз, #реальнаяистория, #перерождение, #испытаниетайгой, #жизненныйурок