- Дочур. Не иначе как на моей могиле сплясать собралась. Витюш, смотри, чтоб не отравила нас
Пыль висела в воздухе, как будто время в этой хрущевке застыло где-то в 1982 году. Анна Петровна знала каждую пылинку. Она была их хранителем. Смотрителем музея чужой, давно закончившейся жизни. Ей пятьдесят пять, но, прислушиваясь к гулу в собственной голове, она слышала лишь тихий звон опустошения — будто ей все девяносто.
Переезд к Лидии Степановне год назад случился без обсуждения. Виктор, её муж, просто объявил за ужином: «Нашу квартиру сдаем. Маме одной тяжело. Переедем к ней. Экономия». Его фраза «маме одной тяжело» прозвучала как приговор. Её собственная «тяжесть», её внутреннее сжатие в комок от одной мысли о жизни под одной крышей со свекровью, в счет не шли. Её светлую «однушку» с лоджией и фиалками, последний островок её угасшей автономии, сдали чужим людям. Теперь она была не просто женой. Она была квартиранткой в собственной судьбе.
Сначала был только Виктор. Его оскорбления были как привычный сквозняк — неприятно, но можно стерпеть, закутаться в молчание поглубже. «Дурында», «руки-крюки», «вечно всё ломаешь». После потери его работы год назад сквозняк превратился в ледяной шторм. Все его разочарование, злость на мир и на себя самого он теперь вымещал на ней, как на ближайшей и самой безопасной мишени.
Но истинный ад начался, когда в травлю включилась Лидия Степановна. Восьмидесятилетняя свекровь оказалась виртуозом психологического казни. Если Виктор бил грубо и прямо, то она — тонко, с хитрой, ядовитой улыбкой старухи, которая знает, что её статус «матери и хозяйки» делает её неуязвимой.
— Петровна, ты суп-то не варишь, а помои какие-то делаешь, — говорила она, едва пригубив ложку. — Не иначе как на моей могиле сплясать собралась. Витюш, смотри, чтоб не отравила нас.
— Мама, я слежу за ней, а про её вид, ты правильно мне говорила, она и правда похожа на выживший из ума помидор, хахаха — вторил сын, и обедали они под этот привычный дуэт.
Анна молчала. Её слова застревали где-то в горле, превращались в ком, который потом давил на грудную клетку, не давая уснуть. Она стала тенью, бесшумно передвигающейся между кухней, ванной и своей каморкой — бывшей кладовкой, где её кровать стояла вплотную к стене, а на полке пылились чужие банки с вареньем. Её мир сузился до размера этой клетки, где воздух был пропитан презрением.
Однажды, когда Виктор, раздраженный поломкой телевизора (в которой, разумеется, обвинили её), рявкнул: «Тупица бестолковая! Без меня бы ты с голоду сдохла!», она вышла в туалет, включила воду и разревелась, уткнувшись лицом в жесткое, чужое полотенце. Она плакала не от обиды, а от полного, абсолютного краха. Так и будет. До конца её дней. Она — мусор, который терпят из милости.
Подруга Ольга, видя её угасание, умоляла: «Ань, сходи к психологу. Хоть выплачешься. Нельзя же так. Ты исчезаешь на глазах». Анна отнекивалась. Психолог? Это для слабаков, для богатых истеричек, не для неё. Да и деньги. Но Ольга была настойчива, нашла номер, сунула в руку. И в один особенно тяжелый день, когда Лидия Степановна «пошутила», что из Анны получилась бы отличная швабра — «и веерообразная, и молчаливая», — Анна, на последнем издыхании души, позвонила.
Деньги — три тысячи, половина её скромной пенсии за месяц, отложенные на новые таблетки от давления, — ушли на этот час. Она шла в клинику с чувством жгучего стыда и вины. Она тратила последнее на какую-то ерунду, вместо того чтобы терпеть, как все нормальные люди.
Кабинет психолога Елены Сергеевны стал для неё шоком. Тишина. Мягкий свет от настольной лампы. Запах чая и дерева. И сама хозяйка — женщина лет пятидесяти, в удобном свитере, с умными, спокойными глазами, в которых не было ни капли жалости или осуждения. В этих глазах было что-то другое — понимание. Как будто она видела не сломленную, забитую женщину, а просто человека, попавшего в ловушку.
Анна говорила сбивчиво, путаясь, извиняясь за каждое слово. Она рассказывала не об издевательствах, а о своей неловкости, о том, что, наверное, и правда всё делает не так. Елена Сергеевна слушала, кивая. И потом, мягко, задала вопрос: «Анна, а если бы так говорили вашей дочери или вашей лучшей подруге, что бы вы сделали?»
Анна замолчала, в горле снова встал ком. Она бы… Она бы заступилась. Она бы не позволила. Но это же она сама. Она — другое дело.
— Ваша задача сейчас, — сказала психолог тихо, но очень четко, — не менять их. Их вы, скорее всего, не измените. Ваша задача — перестать верить. Их слова — это их яд. Но вы вправе надеть противогаз. Не принимать его внутрь.
И она дала ей «домашнее задание». Простое, почти детское. Купить блокнот. Самый обычный. И записывать туда каждую обидную фразу, дату, время. Без эмоций, как протокол. А потом — купить ярких, красивых стикеров-наклеек. И заклеивать каждую запись. А на стикере писать качество, противоположное оскорблению.
— Например, «дурында» — заклеиваете и пишете «умная». «Страшилка» — «красотка». Не для того, чтобы сразу поверить. А для того, чтобы создать зазор. Разрыв между их словом и вашей сутью. И каждый раз рядом пишите от первого лица: «Я с этим не согласна», «Это ко мне не относится», «Мне это не подходит». Ваш мозг должен услышать ваш голос, а не только их.
Анна вышла из кабинета в состоянии легкого ступора. Три тысячи. На блокнот и стикеры. Она чувствовала себя обманутой и глупой. Но в кармане лежала визитка Елены Сергеевны, а в ушах звучал её спокойный голос: «Щит, Анна. Вы строите щит. По кирпичику».
Она зашла в магазин канцтоваров. Яркий свет, полки с тетрадями, радуга ручек и фломастеров — всё это было из другого измерения. Она взяла простой блокнот в клетку и подошла к стойке со стикерами. И обомлела. Они были такими… нелепыми. Розовые с блестками, желтые со смайликами, зеленые в ромашку. Покупать такое? В ее-то годы? Рука дрожала. Но она вспомнила: «Щит». Она сжала зубы и взяла самую пеструю, самую дешевую пачку. «Щит должен быть прочным», — с горькой иронией подумала она.
Вернувшись домой, она застала тишину. Свекровь дремала перед телевизором, Виктор еще не вернулся. Анна, крадучись, как вор, прошла в свою каморку, закрыла дверь. Села на кровать. Положила перед собой блокнот, ручку и эти дурацкие стикеры. Сердце билось часто-часто.
Она открыла первую страницу. Вспомнила сегодняшнее утро. Фразу Виктора, когда она пролила каплю молока: «Кривые руки, Петровна. Совсем деградировала». Она вывела аккуратным почерком: «12 мая. Утро. Виктор: «Кривые руки» (пролила молоко)».
Потом взяла стикер. Розовый, с блестками. Отклеила его. Липкая полоска казалась таким ненадежным, смешным оружием. Она прилепила его поверх записи. И сверху, на блестках, вывела: «Ловкие руки».
Рядом, в столбик: «Я с этим не согласна».
Она отодвинула блокнот и посмотрела. Выглядело нелепо и глупо. Розовое пятно кричало о фальши. Но она продолжила. Механически, как робот. Вспоминала замечания за последние дни. «Нытица» (когда она кашляла) — желтый смайлик, «жизнелюбивая». «Безвкусица» (про платок) — зеленая ромашка, «стильная». «Тварь бессловесная» (вечером, когда она молчала) — оранжевый кружок, «интересный собеседник». И каждый раз — её ответ: «Мне это не подходит», «Это ко мне не относится».
Страница заполнялась. Полоска за полоской. Розовая, желтая, зеленая. Она чувствовала странное, отрешенное спокойствие. Как будто она не она, а кто-то другой выполняет этот абсурдный ритуал. Боль слов будто притупилась, ушла куда-то за стекло. Она заполнила уже полторы страницы, когда за стеной послышались шаги и голоса. Вернулся Виктор.
Её сердце екнуло. Ритуал был прерван. Она быстро сунула блокнот и стикеры под подушку, встала, поправила халат. Пора было идти готовить ужин.
Вечер прошел как обычно. Едкие реплики, презрительные взгляды. Но теперь у Анны внутри была странная тайна. Под подушкой лежал тот самый «щит». И пока Виктор ворчал на новости, а свекровь критиковала котлеты, Анна мысленно, про себя, как мантру, повторяла: «Я с этим не согласна. Это ко мне не относится».
Ложась спать, в полной темноте, она снова достала блокнот. При свете фонарика от телефона (боясь включить лампу) она записала еще несколько сегодняшних фраз. Заклеила их. И тут ее взгляд упал на общую картину. Полторы страницы, утыканные разноцветными клочками, похожими на сыпь. И её ровные строчки ответов.
И в этот момент, в тишине ночи, глядя на это дурацкое, детское зрелище, её впервые посетила мысль. Не ясная еще, смутная, как тень.
**«А что, если… это и правда ерунда?»**
Мысль мелькнула и исчезла, испугав её самой. Нет. Елена Сергеевна умная. Она знает. Надо продолжать. Щит. Она строит щит.
Она спрятала блокнот, выключила фонарик и укрылась одеялом с головой. Но чувство странной, нарастающей неловкости от всего этого процесса уже поселилось внутри, как крошечная трещина.
На следующий день, вернувшись с унизительного похода в соцзащиту, где ей в сотый раз вежливо отказали в доплате, Анна застала дома и Виктора, и свекровь. Они сидели на кухне и о чем-то тихо беседовали. Завидев её, замолчали. Потом Лидия Степановна сладким голоском произнесла:
— О, наша благодетельница вернулась. Денег-то принесла? Или опять за пустяками бегала?
Виктор фыркнул.
Анна, как учили, мысленно нацепила на эту фразу желтый стикер. «Щедрая». «Мне это не подходит». Она промолчала, прошла в свою комнату. Но внутри всё кипело. Она достала блокнот, яростно записала фразу, шлепнула сверху стикер. И вдруг её рука со стикером замерла в воздухе.
Она смотрела на эту розово-желто-зеленую абракадабру на странице. На свои робкие «не согласна». И ей вдруг, с ужасающей четкостью, представилось, что она будет делать это год. Пять лет. Десять. Сидеть в этой кладовке, в пятьдесят, в шестьдесят, в семьдесят лет, и заклеивать стикерами оскорбления, которые будут сыпаться на неё до самого конца. А они будут стареть, болеть, и её обязанностью станет ухаживать за ними, слушая те же самые слова. И её «щит» превратится в её вечный, бумажный саван.
От этой картины у неё похолодело внутри. Не страх. Не ярость. Пока еще — леденящее, тошнотворное **предчувствие**.
В этот момент в дверь её комнаты, не стучась, вошел Виктор.
— Чего ты тут копаешься? Ужинать скоро? — бросил он, оглядывая её и комнату презрительным взглядом. Его взгляд скользнул по блокноту в её руках. — О, это что еще за детские рисунки? Ума решила прибавить, Петровна? — Он усмехнулся и, не дожидаясь ответа, вышел, хлопнув дверью.
Анна сидела, сжимая в руках блокнот с его разноцветным, беспомощным безобразием. Предчувствие сгущалось, становилось плотнее. Оно еще не было мыслью. Это был **вопрос**, нависший в воздухе её жизни тяжелой, невидимой глыбой.
Она спрятала блокнот в самый низ сумки с вязанием — туда, куда, как она надеялась, никто не полезет.
Наступила суббота. Виктор ушел встречаться с арендатором их квартиры — «получить бабки и пробухать их с друзьями», как он цинично бросил на прощанье. Лидия Степановна, воспользовавшись тишиной, объявила, что будет делать «генеральную уборку» и потребовала, чтобы Анна перемыла все окна в квартире.
Анна, покорная, мыла. Стекло, холодная вода, запах нашатыря. Монотонная работа почти убаюкала её, заглушив тревожные мысли. Она так увлеклась, борясь с застарелым налетом на раме, что не сразу заметила, как стихли звуки пылесоса за её спиной.
Тишина была неестественной. Анна обернулась. В комнате свекрови было пусто. Сердце ёкнуло. Инстинктивный, животный страх заставил её бросить тряпку и бесшумно шагнуть в коридор.
Дверь в её каморку была приоткрыта. Оттуда доносилось шуршание.
Анна замерла на пороге, и мир вокруг поплыл.
Лидия Степановна стояла посередине её комнаты. В её костлявых, цепких руках был РАЗВЕРНУТЫЙ блокнот. Тот самый. Розово-желто-зеленое пятно стикеров кричало с его страниц. Свекровь читала. Медленно, вслух, смакуя каждое слово.
— «Пятнадцатое мая… Вечер… Лидия Степановна: «Безвкусная тряпка» (про платье)»… — её голос был сладок, как сироп. — Ой, какая точность, Петровна! И что же это у нас тут? — Она провела пальцем по стикеру. — «Стильная»… Ха-ха-ха! «Стильная»! И подпись: «Мне это не подходит»… Ну надо же, как обидно!
Она перелистнула страницу, её глаза горели азартом охотника, нашедшего дичь.
— Смотри-ка, и про Виктора тут много чего! «Дурында»… заклеено «умная»… «Криворукая»… ой, «ловкая»! Да ты что, Петровна, совсем рехнулась? Ты думаешь, эти дурацкие бумажки что-то изменят? В каком месте ты ловкая то?
Анна не могла пошевелиться. Её сковывал леденящий, всепоглощающий ужас. Это было хуже, чем если бы её раздели догола. Вывернули наизнанку самую хрупкую, только начавшую формироваться часть души — робкую попытку защиты — и растоптали ее, осмеяв.
— Мама? Что там? — из гостиной донёсся голос Виктора. Он вернулся раньше.
— Иди сюда, сынуля! — крикнула свекровь, не отрывая глаз от блокнота. — Глянь, что твоя дура вытворяет! Дневник завела! Иди, почитай тоже! Она рехнулась совсем на старость лет!
Тяжелые шаги приблизились. Виктор появился в дверях, пахнущий табаком и чужим пивом. Он взглянул на мать с блокнотом, потом на Анну, стоящую в коридоре бледную, как смерть.
— Что это? — хмуро спросил он.
— Это, сынок, диагноз! — торжествующе затараторила Лидия Степановна, протягивая ему блокнот. — Наша Аннушка решила, что она умная и красивая! Смотри, всё аккуратненько записала, как мы её обижаем! И заклеила! Наклеечками!
Виктор взял блокнот. Его лицо, сначала недоуменное, стало мрачным, а затем исказилось гримасой такого презрительного, ледяного гнева, от которого у Анны перехватило дыхание.
Он молча листал страницы. Кухня, залитая субботним солнцем, вдруг стала похожа на камеру допроса.
— «Тварь бессловесная»… — наконец прочел он своё вчерашнее оскорбление, глядя прямо на Анну. Его голос был тихим и страшным. — И что тут у нас? «Интересный собеседник»… — Он фыркнул, и этот звук был похож на плевок. — «Я с этим не согласна»…
Он оторвал взгляд от блокнота. Его глаза, холодные, как сталь, впились в неё.
— Ты что, — медленно, раздельно, проговорил он, — совсем крышей поехала???
Продолжение ниже по ссылке
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Чтобы поблагодарить автора, нажмите ЛАЙК и напишите пару слов. Ей будет очень приятно!) Спасибо, друзья!