— Чтоб вы подавились своими квадратными метрами! И ты, Костя, и змея твоя подколодная!
Дверь подъезда хлопнула с такой силой, что, казалось, задрожали стены старенькой девятиэтажки. Костя остался стоять у окна, сжимая в руке пакет с забытыми детскими колготками. Внизу, под моросящим октябрьским дождем, его родная сестра Люда швыряла сумки в багажник такси. Рядом, втянув голову в плечи, стояла восьмилетняя Дашка.
Машина тронулась, обдав прохожих грязью из лужи. Костя выдохнул. Впервые за два года в квартире стало тихо. Но вместо облегчения внутри ворочалось липкое, тяжелое чувство вины. Как так вышло? Ведь он просто хотел быть хорошим братом.
А начиналось всё два года назад, в тот слякотный ноябрьский вторник. Люда позвонила ему в истерике.
— Костик, он меня выгнал! — захлебывалась слезами сестра. — Сменил замки, пока я Дашку из сада забирала! Сказал, что я клуша, что торможу его развитие. Мы на лавочке сидим, ветер ледяной... Куда нам идти?
Костя был на совещании, но тут же вышел в коридор. Он был мужиком правильным, воспитанным в парадигме «сам погибай, а товарища выручай». Тем более — сестру.
— Езжай ко мне, — скомандовал он. — Адрес помнишь? Алину предупрежу. Перекантуетесь, пока всё утрясётся.
Вечером на кухне развернулась драма. Люда с красным, опухшим лицом пила чай, маленькая Дашка жалась к ней, испуганно глядя на дядю. Алина, жена Кости, молча нарезала сыр, стараясь не греметь ножом, но напряжение висело в воздухе плотным туманом.
— Спасибо вам, родные, — всхлипывала Люда. — Я ненадолго. Месяц, максимум два. С разводом разберусь, работу найду нормальную, а то в библиотеке копейки платят. Сниму что-нибудь и съеду.
— Живи сколько надо, — махнул рукой Костя. — Свои же люди. В тесноте, да не в обиде.
У Кости была хорошая «трёшка», ипотеку за которую они с Алиной закрыли год назад, отказывая себе во всём. Десятилетнему Ване выделили самую маленькую комнату, супруги спали в спальне, а просторную гостиную отдали Люде с дочкой.
— Диван там ортопедический, — показывала Алина. — Шкаф я освободила наполовину. Вещи пока в коробках на балконе постоят, ладно?
Первый месяц прошел в режиме спасательной операции. Люда ходила по судам, пила успокоительное и каждый вечер изливала душу на кухне. Костя и Алина сочувственно кивали. Вскоре выяснилось неприятное: квартира бывшего мужа была записана на его мать. Люда осталась на улице буквально ни с чем.
Алина тогда впервые напряглась, но промолчала.
Прошло полгода. Быт начал давать трещины.
— Кость, счет за коммуналку пришел. Девять тысяч, — Алина положила квитанцию перед мужем. — Раньше было пять-шесть. Вода льётся рекой, свет горит во всех комнатах круглосуточно.
— Ну так нас больше стало, — пожал плечами Костя, стараясь не смотреть жене в глаза. — Люда же дома часто, стирает, готовит.
— Готовит? — Алина горько усмехнулась. — Костя, она вчера купила Дашке куклу за пять тысяч. А нам к чаю — пустую пачку печенья «Юбилейное». И то потому, что я попросила хлеба купить, а она «забыла». Может, поговоришь с ней? Пусть хоть часть компенсирует. Она же устроилась администратором в салон, зарплата там приличная.
Костя покряхтел, но разговор затеял. Вечером, когда дети спали, а Люда листала ленту соцсетей на кухне.
— Люд, тут такое дело… Расходы выросли. Может, будем как-то скидываться на хозяйство? Ну, чисто символически.
Люда подняла на него глаза, полные вселенской скорби раненой лани.
— Костик, я же коплю! Ты же знаешь, цены на аренду — космос! Я каждую копейку откладываю, чтобы от вас съехать быстрее. Вам что, жалко тарелки супа для родной племянницы?
— Да при чём тут суп, — смутился Костя под этим взглядом. — Просто вода, свет…
— Ладно, — Люда поджала губы, всем видом показывая, как глубоко её оскорбили. — Буду давать три тысячи в месяц. Хватит? Только учти: это значит, что я еще на месяц дольше у вас проживу, потому что откладывать станет нечего.
Так и повелось. Три тысячи рублей — ровно первого числа — появлялись на тумбочке в прихожей. С таким видом, будто Люда жертвовала почку.
Жизнь четверых взрослых (считая подростка Ваню) и ребенка в одной квартире превратилась в испытание на прочность.
Утро начиналось с битвы за ванную.
— Люда, мне на работу к восьми! — стучала в дверь Алина.
— Я укладку делаю! Мне тоже надо выглядеть человеком, я с клиентами работаю! — доносилось из-за двери сквозь шум фена. — Дашка еще не умылась!
Алина, опаздывая, чистила зубы на кухне над раковиной, где горой громоздилась посуда с ужина.
— Люда, я же просила: поели — помойте за собой, — устало просила она вечером.
— Ой, Алин, ну что ты такая душная? — отмахивалась золовка. — Устала я, сил нет. Завтра помою, не убегут твои тарелки.
Продукты в холодильнике начали жить по законам апартеида. Появились «ваши» и «наши» полки. Люда покупала себе и дочке дорогие йогурты, элитный сыр, отборные фрукты и складывала в отдельный пакет.
— Это Даше, растущий организм, — поясняла она, перехватывая взгляд Вани, который тянулся к яркой упаковке. — Ванюша, ты же большой уже, съешь яблочко, вон те, с дачи, в вазе лежат.
Алина скрипела зубами, но молчала.
— Костя, это ненормально, — шептала она ночью мужу. — Она ест наше мясо, наши котлеты, пьет наш кофе, а свои деликатесы прячет. Ваня вчера спросил, почему тётя Люда жадная. Что я ему скажу?
— Алин, ну потерпи. Она травмированная женщина. Экономит.
— Она уже год экономит! И за этот год, судя по её новым сапогам и поездке с Дашкой в санаторий, накопила она только на себя.
Гром грянул через два года.
В субботу утром Алина вышла из ванной с тестом в руке. Лицо у неё было бледное, но счастливое.
— Костя, — прошептала она, хотя в квартире стоял гвалт от телевизора. — У нас будет второй.
Костя сначала опешил, потом расплылся в улыбке, подхватил жену на руки… и тут же поставил обратно.
— Тише ты, — шикнула Алина. — Люда услышит.
— И что? Это же радость!
— Костя, куда мы принесем младенца? В нашу спальню? Там кроватка встанет только если шкаф выкинуть. Ване уроки делать надо, ему тишина нужна. А в гостиной — табор!
Костя помрачнел.
— Время есть. Почти восемь месяцев. Люда за это время точно съедет.
— Точно? — Алина посмотрела на мужа взглядом прокурора. — Костя, она живет у нас два года. ДВА. И ни разу не заикнулась о поиске квартиры. Ей удобно! Она при живом брате, на полном пансионе, с готовым ужином и бесплатной нянькой в моем лице. Зачем ей съезжать?
Разговор с сестрой состоялся через неделю.
— Люд, нам надо поговорить. У нас с Алиной будет пополнение.
Люда, которая смотрела сериал, замерла. Медленно повернулась, лицо вытянулось.
— Вы что… с ума сошли? В такое время? Кризис в стране, а вы рожать?
Костя поперхнулся воздухом от такой наглости.
— Люд, это наше дело. Вопрос в другом. Нам нужна комната. Ване уже двенадцать скоро, ему с младенцем никак. Тебе нужно искать жильё. Срок — полгода, это вагон времени.
— И что ты предлагаешь? — голос сестры стал ледяным. — В коммуналку? В клоповник? У меня дочь! Я мать-одиночка, Костя! У меня нет мужа, который меня обеспечивает!
— Люд, ты два года живешь бесплатно, — Костя начал закипать. — Три тысячи — это курам на смех. Ты работаешь, зарплату не тратишь на жильё. Где деньги?
— Ах, ты мои деньги считать вздумал?! — Люда вскочила, картинно хватаясь за сердце. — Да я на ребенка всё трачу! Логопед, танцы, брендовая одежда! Ты знаешь, сколько сейчас стоит одеть девочку? И ты, родной брат, выгоняешь меня на улицу, беременной женой прикрываясь?
В бой пошла тяжёлая артиллерия. Через два дня позвонила мама.
— Костик, сынок, как же так? Людочка звонила, плачет. Говорит, вы её выгоняете в никуда.
— Мам, не в никуда, а просим найти жильё. У нас ребенок будет, нам тесно!
— Но Костя, она же сестра твоя! Родная кровь! Как ты можешь? Потерпите немного. Куда она пойдет осенью? Цены страшные. Может, Алина твоя как-то… войдет в положение?
— Алина и так вошла в положение, мам. В прямом смысле.
— Ой, всё вы, молодые, эгоисты. Мы в общежитии жили, и никого не выгоняли.
Костя положил трубку. Чувство вины — «ты старший, ты должен, уступи девочке» — грызло его изнутри, но вид бледной жены действовал отрезвляюще.
Прошло три месяца. Был конец августа. Живот Алины стал заметен. Атмосфера в квартире напоминала холодную войну. Люда демонстративно не разговаривала с невесткой. Если они сталкивались на кухне, золовка закатывала глаза и тяжело вздыхала. Дашка, копируя мать, начала огрызаться.
— Это мой йогурт! Не трогай! — визжала она на Ваню.
— Тётя Люда, скажите ей, — просил племянник.
— Она маленькая, ей нужно, — отрезала Люда. — А ты, здоровый лось, мог бы и уступить.
— Костя, — сказала Алина однажды ночью. — Если она не съедет до родов, я уеду к маме. С детьми. Я больше не могу. Я видела её историю поиска в планшете. Там «Турция горящие туры» и «новые коллекции одежды». Квартиры она не ищет!
Костя пошел к сестре снова. Решительно.
— Люд, месяц остался. Ты нашла вариант?
— Нет нормальных вариантов! — рявкнула сестра, не отрываясь от покраски ногтей. — Одни халупы на окраине. Я не повезу Дашку в гетто к алкашам. У меня бюджет двадцать тысяч, больше я не потяну.
— За двадцать тысяч сейчас только студию в области снимешь.
— Вот! А я о чем! Ты хочешь сослать племянницу за МКАД?
— Я хочу, чтобы моя жена спокойно родила и принесла ребенка в свой дом! — голос Кости сорвался на крик. — Неделя, Люда. Если через неделю ты не находишь вариант, я сам сниму тебе квартиру, оплачу первый месяц, и перевезу вещи.
— Ты изменился, Костя. Тебя эта… обработала. Родную сестру на бабу променял.
Неделя прошла. Люда не съехала. Она ходила с видом великомученицы, которой осталось жить три дня, и громко жаловалась маме по телефону, называя брата «предателем» и «подкаблучником».
Алина попала в больницу на сохранение. Давление, тонус, нервы сдавали. Костя остался один с Ваней и «гостями». Придя с работы, он споткнулся в коридоре о разбросанную обувь Люды. На кухне — гора грязной посуды, в раковине плавали остатки еды.
— Люд! — позвал он.
Сестра вышла из комнаты в косметической маске.
— Чего орёшь?
— Почему такой свинарник? Алина в больнице, а ты тут устроила курорт!
— Я не нанималась к вам в домработницы! — взвизгнула Люда. — Я тоже работаю! Устаю! А посуду помыть — руки не отвалятся, мог бы и сам встать, не барин.
— Всё, — тихо, но страшно сказал Костя. — Хватит. Я нашел тебе квартиру. Однушка, чистая, рядом со школой. Оплатил за два месяца вперед. Газель будет завтра в девять утра. Собирай вещи.
— Ты меня выгоняешь?! Вот так, как собаку?!
— Я тебя прошу по-человечески уже полгода! Ты не слышишь! Всё, Люд. Лимит исчерпан.
Ночь прошла в истериках и сборах. Люда швыряла вещи, причитала, звонила маме, пока Костя не отключил телефон.
— Проклянешь ты этот день, Костя! — кричала она, запихивая фен в чемодан. — Бог всё видит! За слёзы сироты отольётся тебе!
— Какой сироты, Люд? У Дашки отец есть, и я есть, и бабушка с дедушкой. Хватит ломать комедию.
Утро отъезда было серым. Костя молча носил коробки в лифт.
— Ключи, — протянул он ей связку. — Адрес записал. Район нормальный.
Люда выхватила ключи, будто они были раскалёнными.
— Подавись своей «добротой», — процедила она. — Никогда тебе этого не прощу. Думала, у меня брат есть, а оказалось — так, сосед по коммуналке.
Такси уехало.
Костя поднялся в квартиру. Тишина. Звенящая, непривычная тишина. В гостиной на полу валялся забытый фантик. На столе записка: «Спасибо за гостеприимство. Надеюсь, вы теперь счастливы».
Он сел на диван и закрыл лицо руками. Он должен был чувствовать радость, но чувствовал себя предателем.
Через неделю Алина родила дочь. Назвали Машей.
Жизнь потихоньку входила в колею. Ваня перебрался в бывшую «Людину» комнату, сделав там свой штаб. Исчезли чужие продукты в холодильнике и скандалы.
С мамой Костя помирился только через полгода. Она долго говорила сухо, только про внуков спрашивала. Про Люду рассказывала с надрывом: «Живёт бедная девочка, мучается, денег не хватает, мы с отцом с пенсии помогаем».
А с сестрой они не разговаривали два года.
Однажды Костя встретил её случайно в торговом центре перед Новым годом. Она шла под руку с каким-то солидным мужчиной, выглядела отлично, в новой шубе. Дашка, уже совсем взрослая, шла рядом с пакетами из брендовых магазинов.
Костя дернулся было навстречу:
— Люд!
Она повернулась. Взгляд скользнул по нему, как по пустому месту. Холодный, абсолютно чужой взгляд. Она что-то шепнула спутнику, и они ускорили шаг, растворившись в праздничной толпе.
Костя остался стоять, сжимая в руке подарок для маленькой Маши.
— Ну и ладно, — сказал он сам себе. — Зато дома теперь спокойно.
И пошел к выходу, где его ждали жена и дети. А кто там прав, кто виноват — пусть жизнь рассудит. Только вот почему-то, когда делаешь добро «временно», счёт тебе потом выставляют как за «вечно». И платить по этому счёту приходится не деньгами, а родственными узами. Валюта эта неконвертируемая, назад в обменник не снесёшь.