— Это прекрасно, Егорушка, — голос Марины звучал хрипло, она отворачивалась, чтобы скрыть дрожь в уголках губ. — Очень хорошо, что у тебя появился такой… друг.
— Друг… — задумчиво протянул он, глядя на экран, где горело сообщение: «Твоя трактовка «Солнца инков» свела меня с ума. Я перечитываю и не могу оторваться». — Да. Наверное, друг.
Игорь же все больше уходил в себя. Он почти не разговаривал, выполняя свои обязанности по уходу молча, механически. Он не мог смотреть в глаза сыну, в которых поселилась надежда — хрупкая, как первый лед, и оттого еще более страшная. Он видел, как Марина по вечерам тайком переводит первые, крупные суммы на карту, диктуемую ей в мессенджере с анонимного номера. Она делала это с выражением фанатичной решимости на лице, будто совершала жертвоприношение. Может, так оно и было.
Через десять дней случилось то, что было прописано в их чудовищном сценарии. Вероника якобы «случайно» обмолвилась, что живет в соседнем районе, недалеко от главной библиотеки. И предложила:
— Ты говорил, что хотел бы взять новую книгу Степановой, но не можешь. Я как раз завтра иду туда. Могу взять для тебя по своему читательскому и передать. Если, конечно, не боишься, что я вручу тебе какую-нибудь порнографию вместо постмодернизма.
Егор засмеялся вслух. Марина, мывшая посуду на кухне, вздрогнула, услышав этот смех. Сердце ее бешено заколотилось.
— Не боюсь, — ответил он. — Но как передать? Я не очень мобилен.
— Ну, я могу подойти к тебе. Если ты не против, конечно. И если твои родители не будут против соседской психи, которая таскает книги незнакомым парням из интернета.
Он написал: «Родители будут только рады. А я… я очень хочу с тобой познакомиться по-настоящему».
Марина, стоя в дверях, наблюдала, как он отправляет это сообщение. Его пальцы дрожали. Щеки покрылись легким румянцем. Он выглядел как юноша перед первым свиданием. Ей стало физически плохо. Она отшатнулась в полумрак коридора, прислонилась лбом к холодной стене.
— Она завтра придет, — сказала она Игорю, который что-то чинил в ванной. — Нужно… нужно подготовиться. Прибраться. И… ты должен уйти. На несколько часов. Чтобы не мешать.
— Я должен уйти из своего дома, когда к моему сыну придет какая-то… — он не нашел слова.
— Да! — прошипела Марина. — Должен! Потому что ты не сможешь смотреть на это. Я вижу, как ты сходишь с ума. Ты все испортишь. Иди в гараж. Копайся в своих железках. А я… я буду здесь. Я все проконтролирую.
Вечер прошел в лихорадочных приготовлениях. Марина вымыла квартиру до блеска, хотя она и так всегда сверкала чистотой. Вынула из шкафа лучшую рубашку Егора, погладила ее. Он сидел в своем кресле, тихий и сосредоточенный, изредка поглядывая на часы, будто пытаясь ускорить время.
— Мам, как думаешь, она… она не испугается? Меня? — спросил он перед сном, и в его голосе прозвучала та самая, давно забытая уязвимость, страх отвержения.
— Что ты, какой вздор! — Марина села рядом, взяла его руку. Рука была холодной и влажной. — Ты умный, интересный, прекрасный человек. Любой будет счастлив с тобой общаться. Не думай о… о внешнем. Думай о том, что у вас внутри.
Он кивнул, но сомнение в его глазах не рассеялось. Марина вышла, заперлась в ванной и долго рыдала, закусив полотенце, чтобы не услышали. Она уговаривала себя, что делает благое дело. Что ложь эта — белая, спасительная. Но ее собственные слова, сказанные сыну, звучали в ушах страшной насмешкой.
На следующий день после обеда раздался звонок в дверь. Ровно в назначенное время. Марина вздрогнула так, будто выстрелили. Егор, сидевший в гостиной на диване (они с матерью перетащили его туда, чтобы не встречаться в «больничной» атмосфере комнаты), побледнел.
— Открывай, мам, — прошептал он.
Марина, сглатывая ком, подошла к двери, распахнула ее.
На пороге стояла девушка. Вероника. Она была не такой, как представляла ее себе Марина. Никакого кричащего макияжа, вульгарной одежды. Джинсы, простой свитер, длинное пальто в руке. Рыжеватые волосы собраны в небрежный хвост. Лицо — умное, сдержанное, с внимательными, светло-карими глазами. В одной руке — сумка-шоппер, из которой торчала книга. Она выглядела… нормально. Обычной студенткой. От этой нормальности стало еще страшнее.
— Здравствуйте, — тихо сказала Вероника. — Я к Егору. Мы договаривались о книге.
— Да, да, конечно, — затараторила Марина, отступая в сторону. — Проходите. Он… он в гостиной.
Марина повесила пальто девушки в шкаф, и ей показалось, что от него пахнет чужим, холодным ветром. Чем-то из того мира, откуда они ее призвали.
Вероника вошла в гостиную. Егор замер. Он смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых смешались восторг, неловкость и животный страх. Марина видела, как он судорожно сжал ручки инвалидного кресла, которое стояло рядом.
— Привет, Егор, — первой нарушила тишину Вероника. Она улыбнулась. Улыбка была не широкой, но теплой, дружелюбной. Она подошла, не смущаясь, протянула руку. — Наконец-то. Вживую ты выглядишь… серьезнее, чем в чате.
Он неуверенно пожал ее ладонь, касание было мгновенным.
— Привет. Спасибо, что пришла. И… за книгу.
— Не за что, — она вынула из сумки новенький томик. — Держи. Я, честно говоря, уже начала читать. Затягивает.
Они замолчали. Неловкость висела в воздухе плотной завесой. Марина металась на кухне, не зная, что делать: предложить чай, уйти, раствориться.
— Мам, может, чаю? — крикнул Егор, и в его голосе слышалась мольба о помощи.
Через пять минут они сидели втроем за столом в гостиной. Чайник, печенье. Марина, как на иголках, пыталась вести светскую беседу, спрашивала Веронику об учебе, о городе. Та отвечала спокойно, вежливо, без лишних подробностей. Но ее взгляд постоянно возвращался к Егору. И это был не взгляд жалости или брезгливости. Это был взгляд заинтересованного собеседника. Именно этого Егор, казалось, ждал больше всего. Он постепенно расслабился. Вспомнил какой-то спорный момент из их виртуальных дискуссий. И понеслось. Словно плотину прорвало.
Марина слушала, не веря своим ушам. Они говорили о каких-то сложных литературных теориях, о квантовой физике, о музыке. Егор ожил. Его глаза горели, жесты, хоть и скованные, стали выразительнее. Он шутил. Он смеялся. Он был… счастлив. Искренне, по-детски счастлив. А Вероника… она внимательно слушала, кивала, вставляла свои реплики. Играла ли она? Если и играла, то была величайшей актрисой. В ее взгляде, обращенном к Егору, Марина уловила что-то, что заставило ее сердце сжаться от новой, незнакомой боли. Нечто похожее на… уважение. На человеческое участие.
Через час Вероника посмотрела на часы.
— Мне пора, к сожалению. Занятия вечерние.
Егор помрачнел мгновенно, как будто выключили свет.
— Уже?
— Да. Но… — она колебалась, глядя то на него, то на Марину. — Если ты не против, мы можем повторить. Мне… мне действительно интересно с тобой говорить. И библиотека у меня рядом. Могу еще что-нибудь принести.
— Да! — вырвалось у него слишком громко, слишком急切но. Он смутился. — То есть… я буду очень рад.
Они попрощались. Марина проводила Веронику до двери. В прихожей, уже надевая пальто, девушка обернулась. Ее лицо было серьезным.
— Он… он замечательный, — тихо сказала она. И в ее глазах промелькнуло что-то сложное, что Марина не смогла расшифровать. Вину? Раскаяние? Или просто профессиональную оценку «клиента»? — Я… я позвоню. Напишу.
Когда дверь закрылась, Марина долго стояла, прислонившись лбом к косяку. Потом пошла в гостиную. Егор сидел в своем кресле, прижимая к груди подаренную книгу. Он смотрел в пространство, и на его лице была блаженная, отрешенная улыбка.
— Ну как? — спросила Марина, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
Он медленно повернул к ней голову. В его глазах стояли слезы. Но не от горя. От счастья.
— Мама, — прошептал он. — Она… она настоящая. Ты понимаешь? Настоящая. Она смотрела на меня… как на человека. Она меня… видела.
Марина кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она видела. Видела, как сын ожил за один час. Как в него вернулась воля к жизни. И цена этой жизни была ложью. Ложью, в которую он поверил всей своей израненной душой. Она подошла, обняла его, прижалась щекой к его волосам. Он обнял ее в ответ слабыми руками.
— Я так счастлив, мам, — пробормотал он ей в плечо. — У меня появился друг. Настоящий друг.
В этот момент в кармане халата Марины тихо завибрировал телефон. Она аккуратно высвободилась из объятий, сделала вид, что поправляет занавеску, и достала его. Одно новое сообщение. От незнакомого номера. Тот самый, на который она переводила деньги. Текст был сухим, деловым: «Первая сессия завершена. Все прошло в рамках договора. Контакт поддержан. Жду перевод за встречу до конца дня. В.».
Марина выключила экран. Она смотрела на сына. Он гладил обложку книги, все с той же очарованной, светлой улыбкой. И в душе Марины что-то надломилось. Окончательно и бесповоротно. Они не просто лгали. Они создали для него рай. Рай из папье-маше, который рано или поздно рухнет, похоронив его под обломками. И когда это случится, он не переживет этого. Она поняла это с ледяной ясностью. Они не спасали его. Они подписывали ему смертный приговор, прикрытый букетом иллюзий.
Вечером, когда Егор уже спал, обняв тот томик, Марина сидела на кухне с Игорем. Она показала ему сообщение от Вероники. Игорь прочел, и лицо его исказилось гримасой отвращения. «Сессия», «в рамках договора». Холодные, циничные слова. «Что будем делать?» — хрипло спросил он. Марина долго молчала, глядя на темное окно, в котором отражалось ее изможденное лицо. Потом сказала совсем тихо, будто боясь, что их услышит сам воздух: «Ничего. Мы будем платить. И молиться, чтобы эта ложь никогда не закончилась». В этот момент из комнаты Егора донесся звук. Он смеялся во сне. Тихий, беззаботный, счастливый смех. Марина закрыла лицо руками. Игорь потянулся, чтобы обнять ее, но она отстранилась. Они сидели за одним столом, разделенные пропастью общего греха, слушая, как их сын смеется во сне, обманутый, но счастливый. И знали, что назад пути нет.
***
Осень сгущалась, превращаясь в предзимнюю хмарь. Но в квартире Егора, вопреки сезону, стояла странная, непривычная пора — подобие весны. Вероника стала бывать два, а то и три раза в неделю. Каждый ее визит был для Егора событием, к которому он готовился с религиозным трепетом.
Марина наблюдала за этим, как за тончайшим, смертельно опасным экспериментом. Она видела, как сын, прежде равнодушный к еде, теперь интересовался, что она приготовила, если Вероника остается на обед. Как он просил отца достать с антресолей старый проигрыватель и пластинки, чтобы «показать ей настоящий звук». Как он начал читать вслух, тренируя голос, чтобы не утомлять ее монотонным шепотом. Болезнь никуда не делась, она прогрессировала — утренняя скованность стала длиннее, кашель глубже. Но его дух, закованный в беспомощное тело, будто выпрямился и расправил плечи.
Игорь же все глубже погружался в молчаливое отчуждение. Он стал чужим в собственном доме. Выполнял необходимые процедуры, уходил в гараж, возвращался поздно. При виде Вероники он только кивал, не в силах вымолвить ни слова. Он видел не девушку, а живой, ходячий счет, напоминание о их чудовищной сделке. Особенно после того, как нашел в ящике комода Марины распечатанную «инструкцию» — присланный Вероникой по электронной почте условный план «развития отношений». Там были этапы: «укрепление дружеской связи», «внедрение элементов заботы (чай, поправка плед, внимание к деталям)», «создание атмосферы исключительности», «постепенный переход к романтическому подтексту в разговорах». Читалось как техническое задание на разработку программы. Игорь смял листы и швырнул их в урну, но слова врезались в память навсегда.
Однажды, когда Вероника задержалась дольше обычного, помогая Егору разбирать старые фотографии (Марина специально подсунула альбом, как «естественную» точку для сближения), Игорь не выдержал. Он вышел в подъезд, сел на холодную лестничную клетку и закурил, хотя бросил десять лет назад. Оттуда, сквозь приоткрытую дверь, доносились обрывки их смеха, тихий, оживленный говор. Он услышал, как Вероника говорит:
— Смотри, какой ты был хулиган! А это кто? Твой дед?
— Да. Он прошел всю войну. А потом построил этот дом, в котором мы живем. Говорил, главное — чтобы стены были крепкими. Чтобы держали тепло.
— Они и держат, — тихо ответила Вероника. Пауза. — Ты знаешь, Егор, у тебя… у тебя очень тепло здесь. В этой квартире. Несмотря ни на что.
Игорь затянулся так, что закружилась голова. «Тепло». Купленное тепло. Сделанное на заказ. Он потушил окурок, решив больше не слушать.
Вероника менялась. Марина, с ее обостренным, болезненным вниманием, заметила это первой. Вначале девушка была идеальной, но отстраненной исполнительницей. Точно следовала «плану». Приносила книги, обсуждала фильмы, спрашивала мнение. Но постепенно в ее действиях появилась… неловкость. Не та неловкость, которая от смущения перед инвалидом, а иная. Как будто она забывала, что это работа. Как-то раз, когда Егор закашлялся, она, не глядя на Марину, машинально встала, налила ему воды и поднесла стакан к его губам, одной рукой поддерживая его голову. Жест был настолько естественным, профессиональным и в то же время мягким, что Марина ахнула. Вероника встретила ее взгляд, отдернула руку, смутилась.
— Извините, — пробормотала она. — Привычка. Я же учусь на медсестру.
Но Марина видела. Видела, как девушка иногда замирала, слушая Егора, и смотрела на него не в «точку для создания эффекта внимания», как было в инструкции, а просто смотрела. Как будто действительно что-то в нем разглядывала. Как-то раз, уходя, она на пороге обернулась и сказала Егору не предусмотренное планом:
— Знаешь, мне сегодня было действительно интересно. Спасибо.
И ушла, не дожидаясь ответа. Егор после этого целый час сидел с глупой, блаженной улыбкой.
Однажды Марина, вернувшись из магазина, застала их в гостиной. Вероника сидела на полу, прислонившись к дивану, рядом с его креслом. Они молчали. В проигрывателе тихо шипела пластинка — что-то классическое, Шопен. Егор смотрел в окно, она — на свои руки. Было ощущение неловкого, но глубокого покоя. Марина замерла в прихожей, боясь нарушить эту картину. Она поняла страшную вещь: эта ложь, эта кукла, которую они призвали, стала для Егора большей реальностью, чем они сами. Она давала ему то, чего родители, со всей своей жертвенной, удушающей любовью, дать не могли: ощущение нормальности. Ощущение, что он может быть интересен не как объект заботы, а как личность.
Но однажды вечером иллюзия дала трещину. Маленькую, почти невидимую, но для Марины — зловещую, как первая нитка, потянувшаяся на обоях перед обвалом.
Вероника уходила. Егор, как всегда, просил ее не уходить, шутя, что «еще столько тем не обсудили». Она улыбнулась, но в глазах была усталость, тяжелая, не студенческая.
— Завтра, Егор, — сказала она. — Мне нужно… мне нужно на работу.
— На работу? — удивился он. — Я думал, ты только учишься.
Она на секунду замялась, и Марина, стоявшая в дверях кухни, почувствовала, как по спине пробежали мурашки.
— Да, учеба. И… подработка. Нужно же на что-то жить, — быстро ответила Вероника, уже надевая пальто. Ее голос прозвучал как-то глухо, будто она говорила заученную фразу.
— Какая подработка? — не отставал Егор, с любопытством глядя на нее.
— Официанткой. В кафе. Ничего интересного, — она уже была в дверях. — До завтра!
Когда дверь закрылась, Егор повернулся к матери.
— Странно, она раньше не говорила о работе. Говорила, что живет на стипендию и помощь от родных.
— Может, не хотела грузить, — автоматически ответила Марина, но сердце ее бешено колотилось. «Подработка». Их деньги. Их ежемесячные переводы. Веронике явно не хватало, раз она вынуждена была искать другую работу. Или… или ей стало стыдно? Марина почувствовала приступ дикой, иррациональной надежды. А вдруг? Вдруг эта девушка… чувствует что-то? И стыдится их сделки, и пытается хоть как-то «очистить» эти деньги, смешав их с честным заработком?
Но вечером, когда Марина села за ноутбук, чтобы перевести очередной платеж, эта надежда разбилась вдребезги. К письму с реквизитами была прикреплена новая, короткая записка от Вероники. Не та, что обычно, сухая. Эта была написана нервно, сбивчиво: «Следующий этап. Нужно усилить романтический компонент. Предлагаю на следующей неделе принести ему цветы. Белые хризантемы, как будто «просто потому что». Это должно дать четкий сигнал. Стоимость «эмоционального эскалации» +20% к месячной ставке. Подтвердите».
Марина прочла это несколько раз. Цветы. «Эмоциональный эскалация». +20%. Цинизм, обернутый в леденцовую бумажку романтики. Она опустила голову на клавиатуру. Ее трясло. Они превратили чувства своего сына в статью расходов. А эта девушка, в которой она на минуту увидела человека, была всего лишь талантливой предпринимательницей, умело торгующей иллюзиями.
Она перевела деньги. Всю запрошенную сумму. А потом пошла в ванную и долго, беззвучно рыдала, включив воду, чтобы заглушить звук.
На следующий день Вероника пришла с маленьким, скромным букетом белых хризантем. Егор был потрясен до глубины души. Он не мог говорить. Он просто смотрел на цветы, потом на нее, и глаза его наполнились слезами. Настоящими, чистыми слезами счастья.
— Это… за что? — сумел выговорить он наконец.
— Просто так, — сказала Вероника, и ее голос дрогнул. Марина, наблюдавшая из кухни, увидела, как девушка покраснела. Было ли это искусной игрой? Или ей тоже было мучительно стыдно? — Потому что… потому что с тобой хорошо. И хочется делать приятные вещи.
Она поставила цветы в вазу, которую тут же подала Марина, и быстро перевела разговор на книги. Но атмосфера в комнате изменилась навсегда. Теперь между ними висело невысказанное, трепетное «нечто». Егор ловил каждый ее взгляд, каждую улыбку, ища в них подтверждение своим самым сокровенным, безумным надеждам.
Продолжение следует!
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало здесь:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)