Комната дышала тишиной. Густой, вязкой, как сироп. Егор лежал на спине, уставившись в потолок, где от уличного фонаря плясал желтый отсвет. Он считал пятна на знакомом до миллиметра рельефе штукатурки. Двадцать восьмое большое, возле люстры. Своеобразный календарь. Двадцать восемь лет. Восемнадцать из них — война. Война с собственным телом, которое с годами превращалось из союзника в тюремщика, в скорлупу, заточавшую его сознание.
Он попытался повернуть голову к окну. Мышцы шеи ответили тупой, знакомой болью, медленным жжением. Миодистрофия. Диагноз звучал как приговор без права на обжалование, приведенный в исполнение замедленными темпами. Из окна был виден кусок ночного неба над Тулой, сиреневатый от городской засветки, и верхушка черного тополя. Мир. Где-то там гудели машины, смеялись люди, целовались влюбленные в подъездах. А здесь стоял только мерный шум кислородного концентратора и его собственное, слишком громкое в тишине, дыхание.
Дверь приоткрылась, впустив узкую полосу света из коридора.
— Егор? Ты не спишь?
— Нет, мам.
Вошел осторожный шаг. Марина. Она несла стакан воды и таблетки на маленьком блюдце. Даже в полумраке он видел ее лицо — измученное, серое от бессонницы, но собранное, как у солдата на посту. Ее халат был чистым, выглаженным. Безупречность быта как последний оплот против хаоса болезни.
— Дышать тяжело?
— Как обычно.
— Вот, выпей. Новые, врач говорил, могут лучше помогать.
— От чего? — его голос прозвучал глухо, без выражения. — От слабости или от тоски?
Марина замерла у кровати. Он почувствовал, как напряглось пространство вокруг нее.
— Не говори так, сынок. Пожалуйста.
— Почему? Это правда. Таблетки от боли в мышцах есть. А от боли тут… — он с трудом приподнял руку, тыча пальцем себе в грудь, в область солнечного сплетения. — От этой — нет.
Он принял таблетки, запил тепловатой водой. Марина поправила ему подушку, ее пальцы, шершавые от моющих средств, на мгновение прикоснулись к его щеке. Жест был бесконечно нежным и бесконечно отчаянным.
— Папа завтра с утра в поликлинику, рецепты возьмет. А я… я курицу на бульон поставлю. Наваристый.
— Спасибо, — пробормотал он, закрывая глаза. Ему было стыдно. Стыдно за свою слабость, за свою тоску, за то, что он, взрослый мужчина, превратил жизнь этих двух людей в круглосуточный пост милосердия.
Он услышал, как она присела в кресло у кровати. Дежурное. Она часто спала тут, полусидя, чутко реагируя на малейший шорох с его стороны.
— Мам, иди спать в свою кровать. Я в порядке.
— Я тут посижу. Тебе, может, что нужно?
— Ничего. Ничего мне уже не нужно.
Тишина сгустилась вновь, но теперь она была тяжелой, налитой невысказанным. Егор открыл глаза и посмотрел на мать. Она сидела, уставившись в темный угол, и что-то беззвучно шептала. Молитву? План на завтра? Проклятие судьбе?
— Что, мама?
Она вздрогнула, обернулась. В слабом свете он увидел на ее щеках блестящие дорожки.
— Прости меня, Егорушка.
— За что?
— За все. За то, что не уберегла. За то, что не могу помочь. За то, что ты здесь, в этой комнате…
Ее голос сорвался на надтреснутый шепот. Она встала, отвернулась, делая вид, что поправляет штору.
— Я найду способ. Я обещаю тебе. Ты должен… ты должен почувствовать, что живешь. Не просто существуешь. А живешь.
В ее словах прозвучала та самая стальная нота, которую он знал с детства. Нота, которая заставляла ее биться с врачами, искать новые клиники, выбивать квоты. Но сейчас в ней было что-то новое. Что-то лихорадочное, почти иррациональное.
— Мам, успокойся. Все, что можно, вы уже сделали. Больше, чем можно.
— Нет! — она резко обернулась, и ее глаза в темноте горели, как угли. — Это неправда! Не может быть, чтобы не было выхода. Не может быть, чтобы для тебя ничего не осталось… кроме этих четырех стен.
Она вышла, быстро, почти выбежала. Дверь тихо прикрылась. Егор остался один. Слова матери эхом отдавались в его ушах. «Ты должен почувствовать, что живешь». Как? Как это почувствовать, когда твое тело — тюрьма, а мир свелся к маршруту от кровати к креслу у окна и обратно? Когда последнее прикосновение, кроме материнского или медицинского, он ощутил, наверное, в школе? Одиночество было не физическим. Оно было экзистенциальным. Он был одиноким астронавтом, затерянным в глубинах собственной немощи, и никакой связи с Землей уже не было.
Он с трудом дотянулся до планшета на тумбочке. Синий свет ослепил. Он зашел в мессенджер. Была одна беседа — «Поэтический цех». Виртуальное сообщество, его последнее окно в мир живых, думающих людей. Там он был просто «Егором», а не «несчастным больным». Там он спорил о метафорах у Маяковского и цитировал на память Целана. Там его уважали. Сегодня в чате было тихо. Он открыл ленту новостей — мелькали улыбающиеся лица, путешествия, успехи. Мир, мчавшийся вперед. Он выключил планшет. Темнота снова поглотила его. И в этой темноте он принял решение. Тихое, спокойное, как погружение на дно. Он не мог больше. Он не хотел быть обузой, вечной мукой для своих родителей, вечно увядающим цветком в этой комнате. Завтра он поговорит с отцом. Серьезно. О паллиативе. О достойном… окончании.
В гостиной, за тонкой стенкой, зажегся свет. Он услышал приглушенные голоса. Отец вернулся. Низкий, усталый бас Игоря и быстрый, срывающийся на шепот, голос Марины. Он не разбирал слов. Но интонация была красноречивее любых слов. Это был шепот заговорщиков. Шепот людей, доведенных до края и готовых на отчаянный шаг. Что-то звякнуло — возможно, чашка. Потом — звук клавиатуры, набираемый с ожесточенной скоростью. Марина что-то искала. Лихорадочно, отчаянно.
Егор повернулся лицом к стене. Ему было все равно. Пусть ищут. Пусть строят какие хотят планы. Его решение было принято. Он закрыл глаза, пытаясь представить не больницу, не эту комнату, а что-то светлое. Море, которого никогда не видел. Лес. Девушку… просто девушку с добрыми глазами, которая смотрела бы на него не с жалостью, а просто смотрела бы. Картинка не складывалась. Осталась только пустота и пронзительный, леденящий звук материнского плача, пробивавшийся сквозь стену. Плача, в котором было не только горе, но и какая-то странная, пугающая решимость.
Егор заснул под этот приглушенный плач, унося с собой в сон свое мрачное решение. А в гостиной, при свете настольной лампы, Марина, стиснув зубы, чтобы не выть, листала на ноутбуке Игоря бесконечные вкладки. Соцсети, форумы, сайты знакомств. Ее пальцы дрожали. Она вбила в поисковик не запрос, а крик души, отлитый в буквы: «Помощь для одинокого тяжелобольного мужчины знакомство душевное». Результаты были пестрыми и безнадежными. И тогда, набрав полную грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную воду, она стерла это. И напечатала другое. Всего три слова, которые зажгли в ее глазах странный, нездоровый блеск. Три слова, за которые потом придется платить страшную цену. Она нажала «Enter». Экран осветил ее лицо, искаженное мукой и надеждой. На первой же строке выдачи, в тематическом разделе одного сомнительного форума, горел броский, циничный заголовок: «Сопровождение, общение, романтика на заказ. Любой сложности. Конфиденциально. Дорого». Марина щелкнула по ссылке.
***
Игорь стоял на кухне, глядя, как закипает чайник. Второй час ночи. Тишина в квартире была звонкой, натянутой, как струна. Из спальни Марины доносился ровный, тяжелый храп — она свалилась в сон, как в пропасть, сразу после того, как закрыла ноутбук. Он не спал. В его голове, обычно занятой простыми, ясными мыслями — расчеты по работе, полка в гараже, запас лекарств для сына, — бушевал хаос.
Тот сайт. Эта… услуга. Его жена, Марина, которую он знал тридцать пять лет, спокойную, прагматичную, предлагала нанять женщину. Нанять, чтобы она… изображала чувства к их сыну. Это было чудовищно. Это была святотатственная пародия на самое святое. Но когда он попытался возразить, она обернулась к нему, и в ее глазах он увидел не безумие, а холодную, отчаянную ясность.
— Ты видел его сегодня? — прошептала она тогда, не отрываясь от экрана. — Он уже не с нами. Он решил уходить. Он смотрит в стену и прощается. Мы теряем его сейчас, Игорь. Не когда сердце остановится. А сейчас. Его душу.
Игорь вздрогнул от свистка чайника. Он налил кипяток в кружку, заварил пакетик дешевого чая «для бодрости». Пальцы не слушались, обжигались о горячий фарфор. «Душа». Он, простой мастер с завода, всегда думал о теле. О том, как бы снять боль, как улучшить подвижность, как продлить. О душе… Он не знал, как с ней бороться. А Марина, оказывается, знала. Ее план был безумным. Греховным. Но в его молчаливом согласии, в этой ночной тоске, была горькая правда: он тоже больше не мог смотреть, как гаснут глаза его мальчика. Ложь во спасение. Разве это не лучше, чем позволить ему угаснуть в полном, леденящем одиночестве?
Утром атмосфера в квартире была сюрреалистичной. Марина хлопотала на кухне, как обычно, но движения ее были резче, взгляд отсутствующим. Она варила манную кашу для Егора — ту самую, жидкую, как он мог есть, не давясь.
— Иди разбуди его, — бросила она Игорю, не глядя. — И… помоги с утренним туалетом. Я сегодня… мне нужно выйти.
— Куда? — спросил Игорь, хотя уже догадывался.
— По делам. — Она резко повернула к нему лицо. На нем лежала маска ледяного спокойствия, под которой бушевала буря. — Не спрашивай. Сделай для него все, как обычно. Не показывай виду.
Егор встретил отца привычной, усталой улыбкой. Утренние процедуры были ритуалом, унизительным и для того, и для другого, но давно превратившимся в рутину. Молчание, прерываемое только деловыми фразами: «Повернись», «Держись», «Вдохни глубже».
— Пап, — тихо сказал Егор, когда Игорь усаживал его в кресло у окна. — Мы можем поговорить? Серьезно.
Сердце Игоря упало. Он знал, о чем сын хочет поговорить. О том самом. О конце.
— Позже, сынок. После завтрака. Мама кашу принесет.
— Не хочу кашу. Хочу поговорить сейчас.
В голосе Егора не было истерики. Была страшная, взрослая усталость. Усталость от жизни.
— Я слушаю, — тихо сказал Игорь, садясь напротив, на жесткий табурет.
— Я… я все обдумал. Я благодарен вам. За все. Но я не могу больше так. Я обуза. Я съедаю ваши жизни. Я вижу, как мама стареет на глазах. Ты на работе уже на полставки… ради меня. Мне… мне стыдно.
— Что ты несешь? — попытался буркнуть Игорь, но голос предательски дрогнул.
— Я несу правду, пап. Я хочу, чтобы мы обсудили… возможность. Не мучить себя. Все цивилизованно. Есть же паллиативные службы, они могут… облегчить.
— Замолчи! — Игорь вскочил, и табурет с грохотом упал на пол. Он никогда не кричал на сына. Никогда. Егор вздрогнул и откинулся в кресле, широко раскрыв глаза. Игорь увидел в них не страх, а… облегчение. Как будто сын ждал этой вспышки, ждал хоть какой-то живой реакции. Игорь сглотнул ком в горле, поднял табурет. — Прости. Я не это хотел сказать. Ты не обуза. Ты наш сын. И мы будем бороться. До конца. Ты понял?
Егор молчал, глядя на свои беспомощные, скрюченные на подушке коленей, руки. Потом медленно кивнул. Но в этом кивке не было согласия. Была покорность. Покорность обреченного.
Марина зашла с подносом. Она уловила напряженную тишину, мельком перевела взгляд с Игоря на Егора, и в ее глазах вспыхнула паника. Но она взяла себя в руки мгновенно.
— Вот, сварила, как ты любишь, с вареньем, — голос ее звучал нарочито бодро. Она стала кормить Егора, ловко орудуя ложкой. — Знаешь, Егорушка, я сегодня в интернете читала, есть такие новые методики, психологические. Про визуализацию. Нужно представлять себе хорошее, светлое. Мечтать.
— О чем мне мечтать, мам? — равнодушно спросил он, проглатывая кашу.
— О чем угодно! О море, например. Или… — она сделала паузу, и ложка в ее руке на мгновение замерла. — Или о том, чтобы встретить хорошего человека. Друга. Или… больше, чем друга.
Егор фыркнул, горько, беззвучно.
— Кому я такой нужен, мам? На всю жизнь — медсестра и сиделка в одном флаконе? Это не мечта, это кошмар. Для нее.
Марина ничего не ответила. Она до конца скормила ему кашу, вытерла ему рот салфеткой, и вышла. Быстро, будто убегая. Игорь видел, как она, уже в коридоре, прижала ко рту кулак, заглушая рыдание.
Через час она ушла «по делам», нарядившись в свое лучшее, почти не ношенное пальто и накрасив губы помадой, цвет которой показался Игорю нелепо ярким, почти вульгарным. Он остался один с Егором. Сын уставился в окно, в осеннюю слякоть, полностью уйдя в себя. Игорь пытался читать газету, но буквы плясали перед глазами. Он думал о том, где сейчас Марина. В каком кафе или парке она встречается с той… с наемницей. Как они торгуются. Сколько стоит месяц иллюзии для его умирающего сына.
Марина вернулась только к вечеру. Она была бледной, но собранной. В глазах — тот самый нездоровый блеск решимости. Она сняла пальто, повесила его в шкаф, долго и тщательно мыла руки на кухне, как бы смывая с себя следы той встречи.
— Ну? — тихо спросил Игорь, зайдя к ней на кухню.
— Девушка. Ее зовут Вероника. Двадцать пять. Учится в медвузе, заочное. Нужны деньги на учебу и на жизнь. Очень нужны, — Марина говорила отрывисто, деловым тоном, глядя в окно. — Она согласна. Понимает условия. Никаких реальных чувств, только игра. Имитация внимания, заботы, постепенное введение романтической линии. Конечная цель… создать у него ощущение, что его любят. По-настоящему.
— Боже… — прошептал Игорь, потирая ладонью лоб. — И сколько… эта «игра»?
Марина назвала сумму. Игорь присвистнул. Это были почти все их сбережения. То, что отложено «на черный день». На похороны, подумал он с леденящей душой прямотой.
— Она согласилась на первоначальный взнос завтра, после… первой встречи. Остальное — ежемесячно. Я… я сказала, что мы продаем дачу. Чтобы объяснить такие деньги.
— У нас нет дачи, Марина.
— Я знаю! — она резко обернулась к нему, и в ее глазах стояли слезы ярости и бессилия. — Но я что должна была сказать? Что мы оплачиваем актрису для нашего сына вскладчину? Она и так смотрела на меня как на сумасшедшую. Но деньги… деньги ее устроили.
Они стояли молча, не в силах смотреть друг другу в глаза. Грех пал не только на Марину. Он пал на них обоих. Они были соучастниками.
— А как… как это начнется? — хрипло спросил Игорь.
— Она напишет ему. Сегодня вечером. В том его поэтическом чате. Случайно. Будет обсуждать стихи. Он любит эти разговоры, — Марина говорила, и голос ее дрожал. Она знала все увлечения сына, все его слабые места. И теперь использовала их как оружие. Оружие лжи. — Потом они перейдут в личные сообщения. А через неделю-другую… она «случайно» узнает, что живет в соседнем районе. И предложит встретиться. Помочь с книгами в библиотеке. Что-то такое… нейтральное.
— Он поверит?
— Он отчаянно хочет поверить, Игорь. Он жаждет этого, как утопающий — воздуха. Он поверит. Он должен поверить.
В этот момент из комнаты Егора раздался звук — короткий, отрывистый смех. Не громкий, но такой искренний, такой неожиданный, что оба вздрогнули и замерли, как преступники. Они не слышали этого смеха месяцы. Может, годы.
Игорь крадучись подошел к двери и приоткрыл ее. Егор сидел в кресле, держа перед собой планшет. Экран освещал его лицо, и на этом лице была улыбка. Смущенная, растерянная, но живая. Настоящая. Он что-то быстро печатал в ответ, его скрюченные пальцы с трудом, но лихорадочно бегали по экрану.
Марина подошла сзади, заглянула через плечо мужа. Увидела то же. И заплакала. Беззвучно, навзрыд, давясь собственными слезами. Она плакала от счастья, что видит улыбку сына. И от непереносимого стыда, от ужаса перед тем, что они сделали. Игорь обнял ее, прижал к себе. Они стояли в темном коридоре, двое немолодых, сломленных людей, слушая редкие, счастливые щелчки клавиатуры из комнаты их умирающего ребенка. Это начиналось. Механизм лжи был запущен. И остановить его было уже невозможно.
На следующее утро, когда Марина принесла завтрак, Егор, все еще с легкой, непривычной улыбкой на лице, не глядя на нее, произнес, будто между делом: «Мама, представляешь, я вчера в чате познакомился с одной девушкой. Вероникой. Она… она цитировала Бродского, и у нас завязался спор. У нее невероятно острый ум». Он поднял на мать глаза, и в них горел огонек, которого она не видела много лет. Огонек интереса к жизни. «Кажется, — тихо, почти с благоговением добавил он, — я нашел того самого человека, с которым хочется говорить. Бесконечно». Марина, держа в руках поднос с кашей, поняла, что сейчас упадет в обморок. Она судорожно сглотнула и выдавила: «Это… это замечательно, сынок». А сама подумала, глядя на его сияющее лицо: «Господи, что же мы натворили?»
***
Первая неделя виртуального общения пролетела для Егора как один яркий, непрерывный день. Планшет, прежде служивший ему окном в чужую жизнь, стал порталом в иное измерение — измерение, где он был интересен, остроумен, где его мысль ценили, а не жалели.
Он практически не выходил из мессенджера. Вероника отвечала почти мгновенно. Их диалог был живым, нервным, наполненным цитатами, отсылками, тонкими шутками. Она не спрашивала о здоровье. Она спрашивала о мнении. О чувствах, которые вызывает у него тот или иной стих, о том, как он представляет себе туманность Андромеды. Она была его идеальным собеседником. Более того — она с ним спорила. Жарко, но уважительно. Она называла его «упрямым идеалистом», а он ее — «циничным практиком с поэтической душой». Игра была выстроена безупречно.
Марина наблюдала за метаморфозой сына с леденящим душу восторгом и ужасом. Он начал просить помогать ему чаще бриться. Стал интересоваться, есть ли в его старом шкафу что-нибудь, кроме тренировочных штанов и растянутых футболок. Как-то раз, поймав ее взгляд, он смущенно сказал:
— Мам, ты не находишь, что я слишком много говорю о Веронике? Просто… с ней так легко. Как будто знал ее сто лет.
Продолжение здесь:
Нравится рассказ? Тогда порадуйте автора! Поблагодарите ДОНАТОМ за труд! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Пожалуйста, оставьте пару слов нашему автору в комментариях и нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить и дальше. Виктория будет вне себя от счастья и внимания!
Можете скинуть ДОНАТ, нажав на кнопку ПОДДЕРЖАТЬ - это ей для вдохновения. Благодарим, желаем приятного дня или вечера, крепкого здоровья и счастья, наши друзья!)