Весь день Лена крутилась на кухне. Тридцать первое декабря выпало на субботу, и это оказалось не праздником, а ловушкой. С утра телефон не умолкал — поздравления, на которые она отвечала механически, думая о том, что ещё не нарезано, не сварено, не остужено.
А потом позвонила свекровь.
— Ленуся, ну ты там как? Готовишься? — голос в трубке звучал бодро, слишком бодро для женщины, которая, по её же словам, «еле ходит». — Мы тут подумали с Ирочкой: чего нам по домам киснуть? Решили к вам заскочить. По-семейному, уютненько. Ты же не против?
Лена замерла с ножом в руке. На доске сиротливо лежала наполовину нарезанная колбаса.
— Ольга Петровна, мы вообще-то планировали вдвоём с Пашей… Тихо посидеть.
— Ой, да брось! Что вы там вдвоём делать будете? Скучать у телевизора? — перебила свекровь. — А так мы приедем, веселье привезём! Ирочка с мужем, племянники. Мы с отцом. Жди, часикам к восьми будем. Целую!
Гудки прозвучали как приговор.
Лена посмотрела на часы: два часа дня. Времени — в обрез. Она перевела взгляд на мужа, который лежал на диване и переключал каналы.
— Паш, твои родители едут. И Ира с семьёй.
Павел даже не повернулся.
— Ну и отлично. Веселее будет.
— Паш, у нас еды на двоих. Я не готовила на толпу.
— Так докупи. Магазин в доме. Тебе сложно, что ли? Родня же.
«Тебе сложно, что ли?» — эта фраза была девизом их десятилетней совместной жизни. Ей должно быть не сложно. Ей всегда должно быть легко и удобно обслуживать его интересы.
Лена молча вышла из комнаты.
В магазине творилось безумие. Люди сметали с полок горошек, майонез, мандарины — словно готовились к осаде. Лена толкала тяжёлую тележку, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Три палки колбасы. Два десятка яиц. Ещё банка огурцов. Сыр. Зелень.
На кассе терминал выдал: «Недостаточно средств».
Карта Павла. Снова.
Лена молча достала свою. Как и за коммуналку в этом месяце. Как и за ремонт машины в прошлом.
Вернувшись домой, она встала к плите. Четыре конфорки работали одновременно. Духовка гудела. Лена резала, варила, жарила. Пот стекал по спине, ноги гудели, но она не останавливалась.
Надо успеть. Надо, чтобы всё было идеально. Чтобы никто не посмел сказать, что она — плохая хозяйка.
Звонок раздался в 19:30. Раньше, чем обещали.
На пороге стояла толпа. Свекровь в норковой шубе, свёкор с раскрасневшимся лицом, золовка Ира с мужем Толиком и двое их детей — близнецы лет семи, которые тут же начали носиться по коридору.
— А вот и мы! — провозгласила Ира, вваливаясь в прихожую и едва не сбив Лену с ног. — Фух, ну и пробки! Девять баллов. Еле доехали.
Гости раздевались, бросая куртки и пальто прямо на банкетку. Никто не спросил, куда повесить. Никто не предложил помощь.
— Ой, Ленок, а чего у тебя так жарко? — скривилась свекровь, обмахиваясь рукой. — Дышать нечем. Проветрила бы.
— Готовлю весь день, Ольга Петровна.
Лена посмотрела на их руки. Пустые. Ни пакета с мандаринами, ни бутылки шампанского, ни коробки конфет.
Они пришли просто так. Поесть за её счёт.
— А мы голодные! — заявил Толик, потирая живот. — Что в меню? Надеюсь, не одни салатики?
— Будет всё, — сухо ответила Лена и ушла на кухню.
Павел вышел встречать родню, сияя улыбкой.
— О, мам, пап! Ирка! Здорово, что приехали! Проходите. Сейчас Ленка на стол накроет.
Ленка. Не Лена. Не жена. Ленка. Прислуга.
Она носила тарелки в гостиную. Оливье, селёдка под шубой, мясная нарезка, овощи, бутерброды с рыбой. Старалась расставить красиво, чтобы всем хватило места.
Ира сразу заняла место во главе стола — любимое место Лены.
— Ой, а стулья у вас какие-то жёсткие, — тут же начала золовка, ёрзая. — Паш, вы бы мебель сменили. Неудобно.
— Нормальные стулья, — отозвался Павел. — Мы привыкли.
— Ну вам-то может и нормально. А гостям комфорт нужен.
Ира потянулась к салатнице. Зачерпнула огромную ложку оливье, попробовала — и замерла. Лицо её вытянулось.
— Лен, это что? Это колбаса? Докторская?
— Да.
— Оливье без языка? — Ира скривилась так, будто надкусила лимон. — Ты совсем обнищала? Кто сейчас с колбасой делает? Прошлый век. Надо с языком отварным или хотя бы с говядиной.
За столом повисла тишина.
Лена почувствовала, как жар заливает лицо.
— Ир, ну ты чего? — вяло попытался вступиться Павел, но тут же осёкся под взглядом сестры. — Ну… не успела, может.
— Не успела? — Ира картинно закатила глаза. — Тридцать первое декабря раз в году бывает. Можно было бы подготовиться. Мы к вам ехали, время тратили. А тут…
— Маша, ну правда, икры могла бы купить, — вдруг сказал Павел, обращаясь к жене. — Ира права. Стол какой-то… скромный. Ты же премию получила.
Лена едва не выронила блюдо.
Маша. Он назвал её Машей. Так звали его первую жену. Бывшую. С которой развёлся одиннадцать лет назад.
— Я Лена, — тихо сказала она.
— Ой, да какая разница! — отмахнулся муж, наливая себе настойку. — Суть одна. Икры нет. Скучно.
Свекровь поджала губы.
— Да уж, Леночка. Мы к вам со всей душой, а ты экономишь на родне. Нехорошо.
Внутри у Лены что-то щёлкнуло. Тихо, едва слышно. Будто лопнула последняя струна, на которой держалось всё её терпение.
Она молча поставила мясо на стол и ушла на кухню.
Руки дрожали.
Открыла приложение такси. В новогоднюю ночь цены взлетели: «Комфорт+» — 9800 рублей до центра. Она не раздумывала. Подтвердила заказ.
Зашла в спальню. Достала из шкафа маленький чемодан, который не разбирала после командировки. Бросила туда косметичку, бельё, зарядку. Надела платье, которое купила себе месяц назад и прятала «для особого случая». Накинула пальто.
В гостиной гремел смех. Толик травил анекдот, дети носились вокруг стола, хватая куски руками.
— Эй, хозяйка! — крикнул Толик. — Горячее стынет! Где картошка?
И тут раздался звон.
Потом — визг Иры.
— Ой! Чтоб тебя!
Лена вышла в гостиную.
На полу, среди осколков, лежала её ваза. Богемское стекло. Подарок бабушки. Единственная вещь в этом доме, которая была ей по-настоящему дорога.
Ира стояла над осколками, отряхивая юбку.
— Ну вот, поставила на самый край! — возмутилась золовка, увидев Лену. — Кто так вазы ставит? Чуть платье мне не испортила! Убери давай, не порть людям праздник. И тряпку принеси.
Павел жевал бутерброд, даже не глядя на пол.
— Лен, ну правда, убери. И картошку неси уже.
Лена посмотрела на них. На жующего мужа. На недовольную свекровь. На наглую золовку. На размазанный по тарелкам салат.
Она улыбнулась. Широко. Искренне. Впервые за весь этот день.
— Нет.
Разговоры стихли. Все повернулись к ней.
— Что «нет»? — не поняла Ира.
— Я не буду убирать. И картошку не дам.
— Ты перепила уже? — нахмурился Павел. — Иди проспись.
Лена достала из сумки ключи. Покрутила на пальце.
— Эта квартира, дорогие мои, куплена мной. До брака. Оформлена на меня. Коммуналку плачу я. Ремонт делала я. Вы здесь — гости. Которые забыли, как себя вести.
Она подошла к входной двери и распахнула её настежь.
— У вас три минуты, чтобы одеться и выйти.
— Ты с ума сошла? — взвизгнула свекровь. — Паша, скажи ей!
— Лен, кончай цирк! — Павел попытался встать, его слегка качнуло. — Новый год же!
— Две с половиной минуты. Не выйдете — вызову полицию. Скажу, что отказываетесь покидать моё жильё. Имею право. Статья 139 Уголовного кодекса — нарушение неприкосновенности жилища. Когда попросят уйти, а вы не уйдёте.
В её голосе было столько ледяного спокойствия, что им стало не по себе.
— Ты шутишь? — пролепетала Ира.
— Две минуты.
Первым сориентировался Толик. Схватил куртку, пихнул детей к выходу.
— Ира, пошли! Она вызовет, я её знаю!
— Мама, идём! — Ира подхватила свекровь под локоть. — Истеричка! Мы ещё разберёмся!
Они выскакивали в подъезд как тараканы, когда включают свет. Хватали пальто, шапки. Свекровь забыла шарф, но вернуться побоялась.
Павел остался сидеть. Смотрел на жену, открыв рот.
— А ты чего сидишь? — спросила Лена. — Тебе особое приглашение?
— Лен… Ну ты чего… Ну родня же… Куда я пойду?
— К маме. К сестре. Куда хочешь.
Павел вскочил. Он никогда не видел её такой. В её глазах не было ни злости, ни истерики. Только пустота. И решимость.
Он понял: это конец.
Выскочил на лестничную клетку в одном ботинке, второй держа в руке.
Лена закрыла дверь. Щёлкнул замок.
Она не стала убирать со стола. Даже не посмотрела на осколки вазы. Просто перешагнула. Выключила свет.
Внизу, у подъезда, посигналило такси.
Лена вышла из дома, не оглядываясь.
У подъезда, на морозе, топталась её «семья». Пытались вызвать машину, но в новогоднюю ночь приложения показывали ожидание два часа и цены в три зарплаты.
— Лена! Стой! — закричал Павел, увидев её. — Ключи дай! Мы замёрзнем!
Она прошла мимо, словно его не существовало.
Водитель открыл перед ней дверь.
— В «Метрополь», пожалуйста.
Машина плавно тронулась. В зеркале Лена видела, как Ира размахивает руками, как свекровь кутается в шубу, как Павел стоит на снегу в одном ботинке.
Ей не было их жаль. Ни капли.
В отеле её встретили безупречно. Номер с видом на Большой театр она забронировала ещё неделю назад. На всякий случай. Сама не верила, что понадобится. Но что-то внутри подсказывало: рано или поздно понадобится.
Лена сбросила пальто. Подошла к мини-бару. Достала маленькую бутылку шампанского.
Хлопнула пробка.
Она налила игристое в высокий бокал и подошла к панорамному окну.
Москва сияла. Огни, гирлянды — всё это осталось там, внизу. А здесь была тишина. И покой.
Часы на Спасской башне начали бить полночь.
— С Новым годом, Лена, — сказала она своему отражению. — С новой жизнью.
Сделала глоток. Шампанское было холодным и колючим.
Телефон в сумке разрывался от звонков. Павел. Ира. Свекровь. Лена достала его, посмотрела на экран — и нажала кнопку выключения.
Всё.
Она знала: завтра будут разборки. Крики. Обвинения. Её будут поливать грязью перед всей роднёй. Павел будет умолять вернуться — потому что сам он не способен даже загрузить стиральную машину.
Но это будет завтра.
А сейчас она стояла в центре Москвы, в красивом номере, и смотрела на салют. И впервые за много лет чувствовала себя абсолютно, невероятно счастливой.
Потому что оливье можно есть и без языка.
А вот жизнь прожить без собственного голоса — нельзя.