Телефон в руке завибрировал, и это короткое жужжание прозвучало для Алины как звук взведенного затвора. Сообщение от мужа.
«Люблю тебя. Не подведи, от этого гранта зависит всё. Эдуард Викторович уже в городе, перенес вылет. Будем у нас в 19:00. Я сказал, что ты накроешь стол по-домашнему, как договаривались. Ты же замариновала мясо?»
Алина отшвырнула смартфон на стол так, словно он раскалился докрасна.
На экране высветилось её предательское: «Конечно». Самое лживое слово в истории их брака.
Она сидела на кухне, поджав ноги в пижамных штанах с единорогами. На часах 10:25. В раковине возвышалась Пизанская башня из жирных сковородок и тарелок с засохшей гречкой, которые держались на честном слове и законах физики. В холодильнике было стерильно пусто — мышь там не повесилась, она эмигрировала в поисках лучшей жизни. Никакого мяса Алина не мариновала. Она планировала заказать доставку из ресторана завтра и переложить всё в свои тарелки. Завтра. Не сегодня.
До прихода человека, от которого зависела карьера Паши и закрытие их ипотеки, оставалось восемь часов. А квартира выглядела так, будто здесь проходил несанкционированный съезд енотов-мародеров.
По ламинату катались серые комья пыли. На диване в гостиной высилась гора неглаженого белья, которую Алина ласково называла «Эверест», но покорять её не спешила.
Она встала, наступила босой ногой на что-то липкое — кажется, вчерашний сок сына — и её накрыла паника. Холодная, вязкая волна ужаса.
— Так, спокойно, — сказала она вслух, чувствуя, как дрожат руки. — Клининг.
Приложение безжалостно выдало: «Нет свободных специалистов. Высокий спрос».
Второе приложение: «Ожидание от 5 часов».
Алина тихо взвыла. Она схватила мусорный пакет и начала хаотично сгребать со стола фантики, чеки и огрызки. В этот момент в замке входной двери повернулся ключ.
Сердце пропустило удар. Паша? Уже? Он увидит этот хаос, и всё рухнет.
Дверь открылась. На пороге возникла Тамара Игоревна. В безупречном бежевом пальто, с прямой спиной и взглядом человека, который пришел принимать экзамен у злостного прогульщика.
— Я за дубликатом ключей от дачи, — вместо приветствия произнесла свекровь. — Павел сказал, они в комоде.
Она сделала шаг вперед, сняла туфли, поставив их идеально ровно, и подняла глаза.
Взгляд Тамары Игоревны просканировал пространство, как рентген. Задержался на горе посуды в кухне, виднеющейся через проем. Скользнул по пятну на полу. Уперся в гору белья на диване. И, наконец, остановился на Алине — лохматой, в пижаме, с мусорным пакетом в руках.
— Уютно, — произнесла свекровь. В одном этом слове было столько яда, что хватило бы отравить небольшую деревню. — Павел звонил. Сказал, у вас сегодня решающий прием. Готовишься?
Алина хотела огрызнуться. Сказать что-то дерзкое, вроде: «Это творческий беспорядок, Тамара Игоревна, вам не понять». Или: «Уходите, не ваше дело».
Но вместо этого у неё предательски задрожала губа. Защитная броня сарказма рассыпалась.
— Я не успеваю, — прошептала она, и голос сорвался. — Я ничего не успеваю.
***
Тамара Игоревна не стала злорадствовать. Она не произнесла коронное: «Я же говорила». Она даже не улыбнулась.
Она просто вздохнула, сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку. Затем достала из необъятной сумки-шопера свой фартук (она носила его с собой? Серьезно?), надела его и молча пошла в ванную мыть руки.
Вернулась она уже не свекровью. Это был кризис-менеджер высшего звена.
— Значит так, Алина, — голос лязгнул металлом. — Слезы вытерла. Времени мало, но позора мы не допустим. Паша на этот грант год молился. Если этот Эдуард увидит такой свинарник, он решит, что Павел и в делах такой же хаотичный.
— Но я не умею готовить заливное! — пискнула Алина.
— Какое заливное? — рявкнула Тамара Игоревна, инспектируя пустой холодильник. — Инвестор — мужчина современный, ему нужна «душевная простота», а не советский банкет. Картошка есть?
— Есть… немного.
— Курица?
— В морозилке.
— Доставай. Будем запекать курицу по-французски, но без майонезной шапки, чтобы не выглядело дешево. Сделаем сливочный соус с травами.
Тамара Игоревна двигалась как отлаженный механизм. Четко, быстро, без лишних движений.
— Ты занимаешься санузлом и гостиной. Кухня на мне. Белье с дивана — в спальню, дверь закрыть и никому не открывать. Пыль не тереть, а влажной тряпкой смахнуть. Зеркала протереть, чтобы блестели. Вперед!
Алина, чувствуя себя новобранцем перед генералом, побежала в ванную. Пока она драила раковину, на кухне гремела посуда. Свекровь не просто мыла — она структурировала хаос.
Через час Алина выдохнула и заглянула на кухню. Гора посуды исчезла. На плите что-то шкворчало, пахло жареным луком и сливочным маслом — запах, от которого сразу становилось спокойно, как в детстве.
— Не стой, — не оборачиваясь, бросила Тамара Игоревна. — Огурцы есть?
— Нет.
— Беги в магазин. Список на столе. И вина купи приличного, а не ту кислятину, что вы обычно берете по акции. И хлеба свежего, багет возьми. Запах горячего хлеба создает иллюзию идеального дома.
***
Алина уже обувалась, когда телефон завибрировал. Видеозвонок. Паша.
Сердце рухнуло куда-то в пятки. Она нажала «ответить», стараясь держать камеру так, чтобы в кадр попадало только её лицо и кусок белой стены прихожей.
— Алин, привет! — Паша выглядел взволнованным, он вел машину. — Слушай, Эдуард Викторович хочет заранее меню уточнить, у него аллергия на орехи. Ты орехи никуда не добавляла?
— Нет, что ты, — Алина натянула улыбку, чувствуя, как сводит скулы. — Всё простое, домашнее. Без изысков.
— Супер. А покажи стол? Ты уже сервировала? Или хоть кухню покажи, как там процесс?
Паника ледяной рукой сжала горло. На заднем плане, если повернуть камеру, стояла Тамара Игоревна с огромным ножом, разделывая тушку. На столе — очистки, мука, рабочий процесс в разгаре. А в углу — мешки с мусором, которые Алина еще не успела вынести.
— Паш, я… у меня тут… сюрприз! — Алина начала врать, и голос её стал тонким, неестественным. — Я не хочу портить впечатление. Пусть это будет тайна!
— Да какая тайна, Алин? Просто покажи, что у нас чисто. Я нервничаю, мне важно убедиться. Поверни камеру.
Алина замерла. Врать мужу, глядя в глаза, было невыносимо. Она начала медленно поворачивать телефон, понимая: сейчас он увидит свою маму в фартуке, поймет, что Алина опять ничего не сделала сама, что она снова инфантильная девочка, которую спасают взрослые. Стыд обжег щеки.
И тут в кадр плавно вплыла рука Тамары Игоревны. Она поставила перед камерой вазу с фруктами — идеально намытыми яблоками и виноградом. Ваза перекрыла весь беспорядок рабочей зоны.
— Павлик, — голос свекрови был сладким, как патока. — Ты не отвлекай жену. Алина тут такое творит — шедевр! У неё всё шкворчит, пар идет, телефон запотеет. Лучше вина хорошего докупи по дороге, красного сухого.
Паша опешил.
— Мама? Ты там?
— Я зашла цветы полить, но ухожу уже. Алина меня выгоняет, говорит, мешаю ей колдовать. Всё, целую, не отвлекайся от дороги.
Тамара Игоревна нажала «отбой» на телефоне Алины.
Алина стояла, глядя на черный экран, и не могла поверить в случившееся.
— Спасибо, — тихо выдохнула она.
— Не за что, — сухо ответила свекровь, возвращаясь к курице. — Ты живешь одним днём, Алина. Врать мужу — последнее дело. Но позорить сына перед начальством я не позволю. В магазин беги.
***
Алина вернулась из магазина, увешанная пакетами. В квартире пахло уже не просто едой, а праздником.
Но стоило ей переступить порог, как входная дверь снова открылась. Вернулся из школы сын, восьмилетний Димка.
— Мам, я дома! — крикнул он и с размаху швырнул рюкзак прямо в середину только что вымытого коридора.
Из расстегнутого рюкзака вывалился дневник, сменка и… какой-то грязный, мокрый ком ткани.
— Это что? — Алина подняла ком двумя пальцами. Это была школьная жилетка. Разорванная по шву и густо перемазанная синей и красной гуашью.
— Мы с пацанами подрались… красками кидались, — Димка шмыгнул носом, предчувствуя бурю. — А еще нам сказали, что завтра парадная форма, фотограф придет.
Алина почувствовала, как у неё дергается веко.
— Какая форма?! Димка! Ты нормальный? У нас гости через три часа! Я не могу сейчас стирать и зашивать! Почему ты вечно… — она сорвалась на визг.
Усталость, страх перед ужином, стыд перед свекровью — всё выплеснулось на ребенка.
— Ты эгоист! Ты хоть раз можешь прийти чистым?!
Димка вжался в стену, губы задрожали. Он был готов зареветь.
— А ну тихо! — голос Тамары Игоревны перекрыл истерику Алины, как выстрел.
Свекровь вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Она даже не посмотрела на невестку. Она присела перед внуком на корточки, глядя ему в глаза.
— Так, боец. Краска свежая?
— Да… — всхлипнул Димка.
— Гуашь отстирывается холодной водой и хозяйственным мылом. Жилетку снимай. Алина, сделай ему бутерброд, он голодный. И прекрати истерику. Крик — это признак бессилия.
— Тамара Игоревна, я не успею зашить! Там шов пополам…
— Я зашью, пока курица в духовке. Димка, марш в ванную, замывать пятно. Сам! Ты мужчина или кто? Накосячил — исправь.
Димка, мгновенно успокоившись от уверенного тона бабушки, схватил жилетку и побежал в ванную.
Алина стояла, прислонившись к стене, чувствуя себя опустошенной. Она видела, как свекровь достала из своей бездонной сумки маленький дорожный набор с иголками и нитками.
— Вы всегда это с собой носите? — спросила Алина.
— Жизнь научила, — буркнула Тамара Игоревна, вдевая нитку в иголку снайперским движением. — Мудрость, Алина, это не цитаты в твоих соцсетях. Это когда у тебя есть иголка в нужный момент. И когда ты не кричишь на ребенка за то, что он ребенок.
Алина почувствовала, как к горлу подкатил ком. Все эти годы она считала свекровь приземленной мещанкой, помешанной на быте. А сейчас эта «мещанка» была единственным взрослым в комнате.
***
18:00. Час до прихода гостей.
Всё было готово. Курица румянилась в духовке, салат был нарезан, стол накрыт скатертью (которую Тамара Игоревна нашла в глубине шкафа и отпарила за десять минут).
Они сидели на кухне, пили чай. Алина — вымотанная, с наспех скрученным пучком на голове. Свекровь — прямая, как струна, ни капли усталости на лице.
— Тамара Игоревна, почему вы мне помогаете? — тихо спросила Алина. — Я же знаю, я вам не нравлюсь. Я неряха, я не умею вести хозяйство так, как вы…
Свекровь помолчала, глядя в темнеющее окно.
— Думаешь, я родилась с тряпкой в руках?
Она сделала глоток чая.
— Девяносто третий год. Павлуше пять лет. Мой покойный муж привел домой «нужных людей». Бандиты, коммерсанты — не разберешь, но от них зависело, будем мы жить или нас на счетчик поставят. Денег — ноль. В холодильнике — банка кильки и полпачки маргарина.
Тамара Игоревна усмехнулась, но глаза остались холодными, словно она снова была там, в девяносто третьем.
— Я тогда из одной куриной ноги и муки сделала ужин на шестерых здоровых мужиков. Пирог испекла, картошки нажарила на сале. Скатерть у соседки заняла, прожженную дырку на ней вазочкой прикрыла. Улыбалась, подливала чай, потому что водки было мало. Они поели, подобрели. Договорились. Мужа не тронули.
Она повернулась к Алине и посмотрела на неё в упор.
— Я тогда поняла: дом — это не про чистоту ради чистоты. Это про защиту. Если у тебя в тылу бардак, ты на фронте не победишь. Паша сейчас воюет за свой бизнес. А ты — его тыл. Если тыл дырявый — его уничтожат. Понимаешь?
Алина смотрела на неё и видела не «душную бабушку», а ветерана бесконечной войны за выживание семьи.
— Понимаю, — едва слышно сказала Алина.
— Вот и умница. Иди переоденься. Ты должна встречать гостей королевой, а не Золушкой. Я домою посуду и уйду, пока вы будете встречать их в прихожей. Не хочу смущать гостя.
***
В 18:55 Алина стояла в прихожей. На ней было черное платье, волосы уложены, на губах помада. Квартира сияла теплым, обжитым уютом. Пахло курицей с розмарином и свежим хлебом.
Звонок в дверь прозвучал как музыка.
Зашли Паша и Эдуард Викторович — высокий, седой мужчина с цепким, оценивающим взглядом.
— Добрый вечер! — Алина улыбнулась своей самой обаятельной улыбкой, скрывая дрожь в коленях.
— О, какой аромат! — Эдуард Викторович с наслаждением втянул носом воздух. — Павел не обманул, у вас настоящий домашний очаг. Редкость в наши дни, все по ресторанам да доставкам.
Паша смотрел на жену с обожанием и нескрываемым удивлением. Он быстро огляделся. Чистый пол. Накрытый стол. Блестящие бокалы.
— Алинка, ты чудо, — шепнул он ей, помогая гостю снять пальто. — Я боялся, что ты не успеешь.
— Я старалась, — сказала Алина. Голос её дрогнул, но Паша списал это на волнение.
Ужин прошел идеально. Эдуард Викторович нахваливал курицу («Соус просто божественный, это какой-то секретный рецепт?»), шутил с Димкой, который сидел в чистой рубашке и вел себя паинькой, и обсуждал с Пашей детали контракта.
Алина поддерживала беседу, подливала вино, смеялась. Но внутри у неё поселился холод осознания.
Она видела себя со стороны: самозванка. Вся эта «идеальная жена» — декорация. Это не её заслуга. Это заслуга женщины, которая сейчас едет в метро домой, в свою пустую квартиру.
Когда гости ушли — контракт был фактически у Паши в кармане, — муж подхватил Алину на руки и закружил.
— Ты лучшая! Ты просто космос! Как ты всё успела? И уборка, и готовка, и Димку построила! Я горжусь тобой, правда.
Алина уткнулась ему в плечо, вдыхая запах его парфюма. Ей безумно хотелось признаться. Сказать: «Паш, это не я. Это мама. Я облажалась, а она меня спасла».
Но в голове всплыл образ Тамары Игоревны, её прямая спина и слова про тыл. Если она сейчас признается, Паша расстроится. Он поймет, что его жена — слабая, а мама — снова вынуждена спасать великовозрастных детей. Это испортит ему момент триумфа.
— Я просто хотела тебя поддержать, — сказала Алина. И в каком-то высшем смысле это стало правдой.
***
Утром Алина проснулась раньше всех.
На кухне было чисто. Только в углу, на подоконнике, стояла забытая банка с остатками того самого «секретного» соуса.
Алина взяла телефон. Открыла чат с Тамарой Игоревной. Последнее сообщение от неё было три месяца назад: «С днем рождения. Здоровья». Сухо, по-казенному.
Алина напечатала:
«Тамара Игоревна, спасибо вам огромное. Вы нас спасли. Паша получил контракт. Курица была великолепной».
Подумала. Стерла про курицу. Это звучало мелко.
Напечатала снова:
«Спасибо. Я всё поняла. Про тыл и про защиту».
Нажала «Отправить».
Статус сменился на «Печатает...».
Алина замерла. Сердце забилось чаще. Сейчас будет ответ. Может быть: «Обращайся». Или: «Рада за вас». А может, даже смайлик?
Телефон пискнул. Пришло сообщение:
«Кастрюлю из-под соуса верни на неделе. Она мне нужна для борща».
Алина посмотрела на экран и рассмеялась. Искренне, с облегчением.
Никаких сантиментов. Никаких «пожалуйста». Железная леди не меняет стиль.
Она положила телефон экраном вниз, закатала рукава пижамы и пошла мыть посуду после завтрака. Сама. Без напоминаний.
Просто потому, что тыл должен быть надежным.