Завтра в десять утра Захар Ильич подпишет генеральную доверенность на всё своё имущество. По крайней мере, так думают его сын и невестка.
Старик сидел в любимом кресле, укрытый клетчатым пледом, и смотрел в одну точку на ковре. Точка была воображаемой, но он держал её взглядом цепко, будто от этого зависело вращение Земли. Челюсть слегка отвисла, руки безвольно лежали на коленях. Идеальный образ угасающего разума.
— Ну что, папаша, опять в астрале? — громко, словно обращаясь к глухому, спросил Виктор.
Сын прошёл в комнату, даже не сняв ботинки. За ним семенила Алла, его жена, недовольно морщась от запаха лекарств, который, казалось, въелся в обои этой старой сталинки.
Захар Ильич не шелохнулся. Только веки едва дрогнули. Он тренировал эту выдержку последние три месяца. Искусство казаться беспомощным давалось ему нелегко — хотелось вскочить и дать сыну подзатыльник, как в детстве, когда тот таскал мелочь из карманов пальто. Но ставки были слишком высоки.
— Витя, он тебя не слышит, — раздражённо бросила Алла, ставя сумку на полированный стол. — Ты посмотри на него. Сидит, в потолок смотрит. Вчера звонила эта, как её... сиделка. Сказала, что он опять суп на себя вылил.
— Надежда? — переспросил Виктор, падая на диван. Пружины жалобно скрипнули. — Нормальная женщина. Терпит его за копейки.
— Вот именно, что за копейки. А мы эти копейки из семейного бюджета выкраиваем. У нас кредит за машину, а мы тут благотворительностью занимаемся.
Захар Ильич слушал. Слух у него был отличный, музыкальный — всю жизнь на скрипке играл. Он различал не только их разговор, но и как Алла нервно постукивает длинными ногтями по крышке стола, и как тяжело дышит сын — располнел Виктор за последние годы, одышка мучает.
— Алл, ну отец всё-таки. Не могу я его просто так выставить.
— Кто говорит про улицу? — Алла понизила голос, но для Захара Ильича это было всё равно что крик в пустой комнате. — Есть пансионат «Тихая гавань». Я узнавала. Там уход, врачи. Ему там лучше будет. А квартиру сдадим. Или продадим. Витя, это центр! Ты понимаешь, сколько здесь квадратный метр стоит? Мы не только машину закроем, мы и ипотеку Артёму поможем погасить.
Дед мысленно усмехнулся. «Тихая гавань». Знает он эти гавани. Сосед Степан Фёдорович туда уехал год назад. Через месяц вернулся. В урне с прахом.
На кухне звякнула посуда. Пришла Надя — Надежда Михайловна Воронова. Женщина пятидесяти двух лет, с добрым усталым лицом и руками, которые умели делать уколы так, что комар кусает больнее. По будням она работала медсестрой в процедурном кабинете поликлиники, а по выходным и в отпуске присматривала за Захаром Ильичом. Сегодня была суббота.
— Здравствуйте, гости дорогие, — голос у Нади был ровный, без заискивания. Она вошла в комнату с подносом. — Захар Ильич, время обеда.
— Ой, Надя, давайте вы потом, — махнула рукой Алла. — Мы тут семейный совет проводим. Важные дела решаем.
— У Захара Ильича режим, — спокойно возразила медсестра, подходя к креслу. — Лекарства по часам.
Она наклонилась к старику, поправила плед. Захар Ильич на секунду встретился с ней взглядом. В её глазах плясали смешинки. Она одна знала правду. Только она.
Всё началось полгода назад, когда Виктор впервые заикнулся о том, что отцу одному в трёх комнатах «многовато». Тогда Захар Ильич ещё был бодрячком — в свои семьдесят четыре года сам ходил в магазин, готовил, даже на дачу выбирался. Но после того разговора он решил проверить: а что будет, если он станет обузой? Спектакль затянулся, но финал обещал быть грандиозным.
— Ну как он сегодня? — спросил Виктор, лениво наблюдая, как Надя кормит отца с ложечки протёртым творогом.
— Слабеет, — вздохнула Надя. — Память совсем плохая. Вчера меня мамой назвал. Путает день и ночь.
— Во-о-от! — Алла подняла палец. — Деменция прогрессирует. Витя, тянуть нельзя. Пока он совсем не слёг, нужно решать вопрос с доверенностью. Иначе потом через суд признавать недееспособным — это такая морока, ты не представляешь. Врачи, комиссии, экспертизы... А так — нотариуса на дом, он всё оформит, и дело с концом.
Захар Ильич причмокнул, послушно глотая творог.
— А он поймёт, что подписывает? — засомневался Виктор.
— Да какая разница? — отмахнулась Алла. — Нотариус свой, проверенный. Ему главное, чтобы дед ручку держал и кивнул в нужном месте. Мы ему скажем, что это документы на получение льготных лекарств. Он же любит, когда бесплатно.
Надя вытерла губы Захару Ильичу салфеткой. Её лицо оставалось непроницаемым.
— Спасибо, Надежда, вы можете идти, — сказал Виктор. — Мы тут сами с отцом побудем.
— Мне ещё давление измерить нужно.
— Измерите завтра! — повысила голос Алла. — Идите уже.
Надя бросила быстрый взгляд на подопечного. Тот едва заметно прикрыл левый глаз. Условный сигнал: «Всё по плану».
Когда за Надей закрылась дверь, Алла перешла в наступление.
— Витя, звони нотариусу. Пусть приезжает завтра к десяти.
— Алл, может, подождём? Жалко отца.
— Жалко у пчёлки! — Алла вскочила и начала нервно ходить по комнате, цокая каблуками. — А нас тебе не жалко? Мы в долгах, а тут три комнаты в центре простаивают! Ты думаешь, он ценит твою заботу? Да он всю жизнь только о себе думал. Вспомни, как он мать твою изводил.
Захар Ильич сжал кулаки под пледом. Ложь. Любашу свою он на руках носил тридцать восемь лет, до самого её последнего дня. Это Алла вечно всем недовольна была. То квартира маленькая, то машина старая, то свекровь не так посмотрела. А Люба, царствие ей небесное, только улыбалась и терпела невесткины капризы.
Виктор вздохнул, достал телефон.
— Алло, Сергей Петрович? Да, это Виктор. По поводу доверенности. Да, генеральной. Отец? Ну... он пожилой, сами понимаете. Но в сознании. Да, подпишет. Завтра в десять? Отлично. Ждём.
Виктор спрятал телефон в карман.
— Договорился. Завтра всё оформим.
— Ну вот и молодец, — Алла сразу повеселела. — А теперь давай посмотрим, что тут из вещей можно на продажу выставить. Сервант этот румынский вроде ничего, винтаж сейчас в моде. Книги... Ну, книги в макулатуру, пылесборники одни.
Они начали по-хозяйски обходить комнату. Алла открывала шкафы, перебирала вещи.
— О, Вить, смотри! Хрусталь! Богемский! Сейчас за такой хорошие деньги дают. Надо будет коробки привезти.
Захар Ильич сидел неподвижно. Внутри у него всё кипело, но он держался. Он представлял, как завтра их лица вытянутся. Это будет лучше любого театра.
— Пап, ты спать хочешь? — спросил Виктор, проходя мимо кресла.
Дед не ответил. Только уронил голову на грудь, изображая глубокий сон.
— Спит, — констатировал сын. — Ладно, поехали. Завтра тяжёлый день.
Они ушли, даже не выключив свет в коридоре. Захар Ильич открыл глаза. В тишине квартиры громко тикали настенные часы — те самые, что ещё Люба выбирала на их серебряную свадьбу. Он встал, размял затёкшую спину. Подошёл к серванту, погладил корешки книг, которые Алла определила в макулатуру. Чехов, Бунин, Паустовский — собирали с женой всю жизнь.
— Ну что, детки, — прошептал он в пустоту. — Завтра я вам устрою представление.
Утро воскресенья выдалось солнечным. Захар Ильич проснулся рано, побрился, надел чистую рубашку. Когда пришла Надя, он уже сидел в своём кресле, снова приняв облик немощного старика.
— Волнуетесь? — тихо спросила Надя, расставляя на столе чашки.
— Есть немного, — ответил он нормальным голосом. — Главное, чтобы сердце не прихватило от смеха.
— Вы уж берегите себя, Захар Ильич. Таблетку примите.
— Надя, — он посмотрел на неё серьёзно. — Вы точно понимаете, на что соглашаетесь? Они ведь вас в покое не оставят.
— Понимаю, — она улыбнулась. — Муж два года как ушёл. Детей Бог не дал. А вы... вы мне как родной стали за эти месяцы. Настоящий, не притворный.
— Документы все в порядке?
— В полном. Регистрация прошла в пятницу, я выписку из Росреестра забрала. Всё законно.
В десять ноль-ноль в дверь позвонили. Виктор и Алла вошли первыми, за ними семенил щуплый мужчина с портфелем — тот самый «свой» нотариус.
— Доброе утро! — бодро крикнула Алла. — Папа, к тебе гости!
Захар Ильич медленно повернул голову. Взгляд его был мутным и расфокусированным.
— Здрасьте, — прошамкал он.
Нотариус быстро разложил бумаги на столе.
— Так, дедушка, — заговорил он сладким голосом. — Меня зовут Сергей Петрович. Мы сейчас с вами одну бумагу подпишем, чтобы сыну вашему легче было за вами ухаживать. Лекарства получать, пенсию оформлять... Согласны?
Захар Ильич неопределённо мыкнул.
— Он согласен, согласен, — закивала Алла. — Давайте ручку.
Виктор стоял у окна, стараясь не смотреть на отца. Ему было стыдно, но страх перед женой и долгами оказался сильнее.
Нотариус вложил ручку в пальцы Захара Ильича.
— Вот здесь, галочку видите? Просто подпись поставьте.
Рука старика задрожала. Ручка скользнула по бумаге, оставив кривую закорючку.
— Ну же, папа, соберись! — не выдержала Алла. — Просто распишись!
Захар Ильич поднял глаза на невестку. И в этот момент вся муть из его взгляда исчезла. Глаза стали ясными, жёсткими, пронзительными.
Он медленно выпрямился в кресле. Плечи расправились. Дрожь в руках пропала.
— А зачем? — чётко и громко спросил он.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. Алла застыла с открытым ртом. У нотариуса запотели очки. Виктор медленно повернулся от окна.
— Пап? — хрипло выдавил он. — Ты чего?
— Того, — Захар Ильич аккуратно положил ручку на стол. — Спрашиваю: зачем мне подписывать доверенность на распоряжение имуществом, которого у меня больше нет?
— К-как нет? — заикнулась Алла. — А квартира?
Захар Ильич взял со стола бланк генеральной доверенности. Медленно, с нескрываемым удовольствием разорвал его пополам. Потом ещё раз. И ещё.
— Эта квартира, — спокойно произнёс он, бросая обрывки на пол, — с прошлой пятницы официально принадлежит Надежде Михайловне Вороновой. Договор дарения подписан три недели назад, государственная регистрация завершена. Вот выписка из ЕГРН.
Надя молча достала из сумки документ и положила на стол.
Алла пошатнулась, схватилась за спинку стула. Виктор побелел.
— Ты... ты что, совсем из ума выжил? — прошипела невестка. — Какой Надежде? Этой... прислуге?!
— Этой женщине, — ледяным тоном поправил Захар Ильич, — которая единственная относилась ко мне как к человеку, а не как к мебели, которую пора продать.
— Это мошенничество! — взвизгнула Алла. — Она его опоила! Загипнотизировала! Мы в суд подадим! Он недееспособный! Вы же сами видели — он только что еле соображал!
— Я сидел и слушал, — перебил её дед. — Три месяца слушал. Как вы меня в богадельню сдать собираетесь. Как мои книги в макулатуру определили. Как квартиру мою уже поделили.
Он встал. Теперь он стоял прямо, и в нём не было ничего от беспомощного старика.
— Убирайтесь из моего дома.
— Папа, подожди... — начал Виктор, делая шаг вперёд.
— Не «папа» я тебе сейчас, — отрезал Захар Ильич. — Папа твой, как ты планировал, место в «Тихой гавани» освободил. А здесь теперь хозяйка — Надежда Михайловна. Я остаюсь жить у неё. С её согласия. Пожизненно.
— Мы это так не оставим! — кричала Алла, пока Виктор тащил её к выходу. — Мы тебя на экспертизу отправим! Докажем, что ты невменяемый!
— Пожалуйста, — усмехнулся дед. — Заключение психиатра у меня есть. Свежее, недельной давности. Специально для сделки получал. В своём уме и твёрдой памяти. И нотариус, который заверял дарственную, между прочим, государственный — не чета вашему Сергею Петровичу.
Упомянутый Сергей Петрович, почуяв неладное, уже бочком пробирался к выходу, стараясь стать незаметным.
— И вот что ещё, — добавил Захар Ильич, глядя сыну в глаза. — Мама твоя, Люба, перед смертью просила за тобой присмотреть. Я обещал. Думал, ты просто слабый, что Алла тобой крутит. А ты трус. Трус и предатель.
Виктор вздрогнул, как от пощёчины. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но Алла уже волокла его к двери.
Когда она с грохотом захлопнулась, в квартире снова стало тихо. Захар Ильич медленно опустился в кресло. Сил на эту сцену ушло немерено. Руки всё-таки начали подрагивать — уже по-настоящему.
Надя подошла, поставила рядом чашку с горячим чаем.
— Ну вы, Захар Ильич, и артист, — покачала она головой. — У меня аж сердце зашлось, когда вы бумагу рвать начали.
— Ничего, Надюша, ничего, — он улыбнулся, и эта улыбка сделала его лицо моложе лет на десять. — Зато как они побежали! Сейчас в Росреестр помчатся, проверять. А там всё чисто.
— Замки когда менять будем?
— Мастер через час придёт. Я ещё позавчера договорился.
Они сидели в старой солнечной комнате, пили чай с баранками. Захар Ильич чувствовал себя удивительно легко. Будто сбросил с плеч тяжёлый груз, который тащил последние годы.
— Надь, — вдруг сказал он. — А давай тот сервиз достанем? Богемский. Чего ему пылиться?
— Давайте, — просто согласилась она. — Чай из красивой посуды вкуснее.
Она открыла сервант, осторожно достала хрустальные чашки. Они мелодично звякнули, поймав солнечный луч.
— Люба его очень любила, — тихо сказал Захар Ильич, принимая чашку. — Говорила, что хрусталь живой. Что он свет в себя впитывает и потом отдаёт. Глупости, конечно. Но красивые.
— Не глупости, — Надя села напротив. — Вещи помнят тех, кто их любил.
Они помолчали. За окном шумел город, проезжали машины, где-то смеялись дети. Обычный воскресный день. А здесь, в квартире на третьем этаже, двое немолодых людей пили чай из богемского хрусталя и впервые за долгое время не чувствовали себя одинокими.
Виктор и Алла сидели в машине у подъезда. Алла яростно листала контакты в телефоне, выискивая знакомых юристов.
— Витя, ты чего молчишь? — накинулась она на мужа. — Твой отец нас обобрал! А ты сидишь, как воды в рот набрал!
Виктор смотрел на окна третьего этажа. Там, за тюлевой занавеской, горел тёплый свет. Он вдруг вспомнил, как в детстве отец учил его кататься на велосипеде. Как бежал рядом, придерживая за седло, и кричал: «Крути педали, Витька, крути! Я держу!». И как потом, когда Витька всё-таки упал и разбил коленку, отец нёс его домой на руках, а сам чуть не плакал от жалости.
А ещё он вспомнил глаза отца пять минут назад. В них не было безумия или старческой мстительности. В них было разочарование. Такое глубокое и горькое, что Виктору стало физически больно.
«Трус и предатель».
Он сглотнул.
— Поехали домой, Алла, — тихо сказал он, заводя мотор.
— Домой?! Ты сдаёшься? Мы должны бороться! Это наши деньги! Наша квартира!
— Там нет наших денег, — Виктор повернулся к жене. В его глазах что-то изменилось. — И никогда не было.
— Ты вообще соображаешь, что говоришь?! Три комнаты в центре — это миллионов тридцать минимум! Мы...
— Алла, — перебил он. — Заткнись.
Она осеклась. За двадцать три года брака он ни разу так с ней не разговаривал.
Виктор нажал на газ. Машина тронулась, оставляя позади старый дом с высокими потолками и скрипучими полами. Дом, где пахло лекарствами, книжной пылью и чем-то ещё — то ли лавандой, то ли настоящей жизнью.
В зеркале заднего вида мелькнули окна третьего этажа. Виктору показалось, что он увидел в одном из них силуэт. Отец стоял и смотрел вслед уезжающей машине.
А может быть, это просто показалось.