Валентина Павловна нажала «сбросить» и поняла, что только что сделала то, чего не делала сорок лет.
Она отказала дочери.
Телефон в руке ещё хранил тепло разговора, а в груди уже разливалось что-то незнакомое — не страх, не вина, а странная, почти пугающая лёгкость. Как будто она всю жизнь носила на плечах чужой рюкзак и вдруг сняла.
А начиналось всё, как обычно, с радостного голоса Оли.
— Мам, мы с детьми к тебе на месяц, у нас ремонт!
Сказано было так, будто она уже заносит чемоданы в прихожую. Не «можно ли», не «удобно ли тебе» — просто факт, который Валентина Павловна должна принять и обеспечить тапочками.
— Оля, у меня новости, — ответила она тогда, и сама удивилась, какой ровный у неё голос. — Я квартиру сдала. Жильцы заезжают завтра.
Тишина в трубке получилась густая. Из тех, когда человек не может поверить, что мир посмел измениться без его разрешения.
— Мам, ты чего? — выдохнула Оля. — Как это — сдала?
— Обыкновенно. Договор подписан, ключи передаю. Ты же у меня не спрашивала про свои планы. Я тоже решила не спрашивать.
— Мам, ну ты сравнила! Мы же семья.
— Семья, — согласилась Валентина Павловна. — Поэтому и говорить надо словами, а не лозунгами.
Оля начала что-то про «да как ты могла», но Валентина Павловна уже нажимала отбой. Не со злости. Чтобы не утонуть в знакомой каше: «Да мы ненадолго», «Да дети же», «Да что тебе стоит».
Она знала, что ей это стоит.
Помнила на вкус, на звук, на запах.
И на сумму тоже.
Прошлый раз начался для Валентины Павловны не с того дня, когда они приехали, а с того, как зять Саша снимал ботинки.
Снимал он их долго и с видом человека, который сделал всем одолжение, что вообще сюда дошёл. Потом поставил не на коврик, а рядом, на чистый линолеум, и сказал:
— По факту, конечно, у вас тут тесновато. Но мы потерпим.
«Мы потерпим». Как будто он прилетел в командировку в тундру, а не к тёще в двухкомнатную квартиру.
Оля тем временем уже хозяйничала на кухне — открывала шкафчики, не спрашивая, где что. Ей и так «понятно». Посуду не переставляла, нет. Просто доставала всё подряд.
— Мам, у тебя есть нормальная сковородка? — крикнула она, не оборачиваясь. — А то эта как из прошлого века.
Валентина Павловна тогда ещё засмеялась. Натянуто, но засмеялась.
— Жарит же.
— Жарит, — согласилась Оля тоном, каким говорят про утюг без пара. — Ладно, купим тебе.
«Купим тебе». Слово красивое, обещательное. Только потом выяснилось, что «купим» — это «ты купи, а мы оценим».
Дети влетели в комнату так, будто им выдали отдельную квартиру и они проверяют, где тут устроить штаб. Кирилл сразу потянул провод от зарядки через весь коридор. Аня нашла косметичку Валентины Павловны и открыла без спроса.
— А это что? — спросила Аня и уже мазала себе щёки тем, что бабушка хранила «на выход».
— Это нельзя, — сказала Валентина Павловна.
— Почему? — удивилась Аня честно. — Ты же не пользуешься.
И вот оно, это ощущение: в собственном доме ты вдруг как гость. Тебе дают понять, что ты тут не главная. Ты как мебель. Нужная, пока на неё можно что-то положить.
Вечером Саша сел на диван и начал рассказывать про ремонт.
— В общем и целом, мы решили не мелочиться. Сносим всё. Полностью. По факту, это выгоднее, чем латать.
— А жить где будете? — осторожно спросила Валентина Павловна, хотя уже знала ответ.
— У вас, — сказала Оля, даже не моргнув. — Мам, ну а где ещё.
Тогда Валентина Павловна и произнесла своё первое «ну ладно». Маленькое «ну ладно», которое потом разрослось как сорняк.
Через три дня она перестала понимать, где у неё время.
Утром вставала — и сразу:
— Баб, а где мои носки? — это Кирилл.
— Мам, ты не видела мой зарядник? — это Оля.
— Валентина Павловна, у вас есть нормальный кофе? — это Саша.
И она почему-то должна была отвечать всем сразу, как оператор в справочной.
Саша при этом ходил с телефоном и возмущался:
— Я просто не понимаю, почему у вас такой интернет. Он же не тянет. По факту, работать невозможно.
Работал он так: сидел и громко вздыхал, делал пару звонков, потом опять вздыхал. И всё время в той комнате, где Валентина Павловна раньше читала и вязала в тишине.
Оля тем временем «на минутку» просила посидеть с детьми, чтобы «съездить по делам». Дела почему-то занимали весь день, а Валентина Павловна оставалась с двумя энергичными существами, уверенными, что взрослые созданы для обслуживания.
В конце одной такой «минутки» Аня сказала:
— Баб, а можно мультик?
— Можно, — ответила Валентина Павловна.
— А ты уйди, — уточнила Аня. — Ты мешаешь.
Это была не грубость. Детская прямота. От неё, если честно, больнее.
Через неделю Валентина Павловна поймала себя на том, что смотрит на свою квартиру как на чужую территорию. Вроде её стены, её мебель, её вещи. А ощущение — что она тут временно.
Потом случилась «скромная» просьба.
— Мам, ты же пенсию получила? — сказала Оля, разливая чай с видом председателя собрания. — Нам бы сейчас немного. Мы по ремонту аванс вносим.
— Немного — это сколько?
— Ну… тысяч двадцать, — Оля улыбнулась так, будто предлагала выигрышный билет. — Мы потом вернём.
Саша кивнул:
— Да, конечно, вернём. Это инвестиция в общее. По факту, квартира же потом нам достанется.
«Квартира же потом нам достанется». Сказано спокойно. Не как угроза. Как факт, который не требует обсуждения.
Валентина Павловна отдала. Она даже не помнила как. Просто открыла ящик, где лежали деньги «на всякий случай», и поняла, что «всякий случай» наступил. Только не её.
Потом они уехали. Квартира снова стала её. Но сил радоваться уже не было.
На тумбочке осталась детская наклейка, приклеенная намертво. В ванной кто-то сломал крючок для полотенца. На кухне исчезла её любимая кружка — Саша, видимо, забрал, потому что «удобная».
Оля сказала перед уходом:
— Мам, спасибо тебе. Мы бы без тебя не справились.
И Валентина Павловна улыбнулась, потому что так надо. А внутри стучало одно: «А я с вами — справилась?»
Деньги, кстати, так и не вернули. Ни через месяц, ни через три. И напоминать было как-то неудобно — своим же, родным. Которые «потом».
Сейчас она сидела в коридоре, где оформляла договор с риелтором, и держала в руках папку с документами.
Стул неудобный, папка тяжёлая, а настроение такое, будто она совершает глупость и подвиг одновременно.
Рядом сидела женщина лет сорока пяти, в ярком шарфе, и говорила по телефону:
— Я тебе сказала: без договора ключи не дам. Хоть ты мне троюродный.
Потом заметила папку Валентины Павловны и улыбнулась:
— Тоже сдаёте?
— Получается, что да, — ответила Валентина Павловна и сама удивилась, как легко это прозвучало.
— Правильно, — кивнула женщина. — А то потом пожалеете. У нас народ такой: пустишь, а потом сама на табуретке живёшь.
Валентина Павловна засмеялась. Не потому что смешно. Потому что узнаваемо.
Подошёл молодой риелтор. Слишком бодрый для этого помещения.
— Валентина Павловна? Квартиру посмотрели, пара отличная. Без детей, без животных. Всё официально. Муж инженер, жена бухгалтер. Спокойные люди.
— Спокойные — это хорошо, — ответила она.
— Готовы внести сразу за месяц и залог. По коммуналке всё прозрачно.
Слово «прозрачно» ей понравилось. В её жизни последние годы всё было мутно: кто кому что должен, кто на кого обиделся, кто кому «потом вернёт».
— А вы сами где остановитесь? — спросил риелтор. — Если не секрет.
— У подруги, — сказала Валентина Павловна. И это была правда.
Нина Петровна два дня назад сказала: «Если что — приезжай. Места хватит. Диван широкий, не царская кровать, но ты ж не принцесса».
Валентина Павловна и не принцесса. Но и не бесплатная гостиница.
Она подписывала договор медленно. Не потому что плохо видела. Потому что каждую строчку проживала, как новую привычку.
«Срок найма». «Размер платы». «Порядок передачи ключей».
Вот же, оказывается, как можно: не намёками, не обидами, не «ты же мать» — а словами. Бумажными, строгими, честными.
Она вышла на улицу и почувствовала странное.
Не страшно.
Непривычно.
Телефон завибрировал ещё на ступеньках. Оля. Потом Саша. Потом снова Оля.
Валентина Павловна посмотрела на экран и подумала: «Сейчас начнётся концерт». И поняла, что концерт шёл давно. Просто она всегда сидела в первом ряду и аплодировала, даже когда не хотелось.
Ответила не сразу. Ответила, когда дошла до остановки.
— Мам, ты где? — голос Оли был острым. — Что ты устроила?
— Я ничего не устраиваю, Оля. Я занимаюсь своими делами.
— Какими делами? Мы же договорились, что приедем!
— Мы не договаривались. Ты сообщила.
— Мам, ну ты же понимаешь — у нас ремонт.
— Понимаю.
— И что нам делать? Дети же!
— Оля, ты взрослая женщина, — сказала Валентина Павловна и услышала, как ей самой хочется добавить что-то смягчающее. Но не добавила. — У тебя муж взрослый. Разбирайтесь.
— Мам, ты стала какая-то… — Оля запнулась, подбирая слово. — Ты стала как чужая.
— Я стала как своя, — ответила Валентина Павловна. — Для себя.
Оля помолчала секунду.
— Ты хочешь сказать, что мы тебе мешаем?
— Я хочу сказать, что не обязана быть удобной. Мне тяжело. И мне надоело.
— Мам, ну ты же раньше помогала…
— Раньше я молчала. А потом ходила по квартире и собирала себя по углам.
— Это ты сейчас драму устраиваешь, — резко сказала Оля. — Мы к тебе как к родной.
— Вот именно, — спокойно ответила Валентина Павловна. — Как к родной. Которая почему-то всегда должна.
Оля бросила:
— Ладно. Перезвоню.
«Перезвоню» прозвучало как «поговорим, когда одумаешься».
Валентина Павловна убрала телефон в карман и не почувствовала себя победительницей. У победителей бывает радость и фанфары. У неё была усталость и свобода, которая пока натирала, как новая обувь.
Нина Петровна открыла дверь и посмотрела на Валентину Павловну так, будто та принесла домой бездомного котёнка.
— Заходи, революционерка. Я тебя по голосу сразу поняла. Ты сегодня как человек, которого избрали в комиссию по жалобам.
— Не смейся, — попросила Валентина Павловна, снимая обувь. — Я правда устала.
— Устала — не повод быть ковриком. Я тебе сто раз говорила.
Нина Петровна всегда разговаривала так, будто внутри у неё жил маленький прокурор. Каждую фразу произносила уверенно. Рядом с ней становилось проще дышать, потому что она не паниковала даже в очереди к кассе, когда у кого-то не проходила карта.
Прошли на кухню. Нина Петровна поставила чайник и сразу достала печенье.
— Ешь. От нервов лучше всего помогает ощущение, что тебя кто-то кормит. И не спрашивает, сколько сахара.
— Мне без сахара, — машинально сказала Валентина Павловна, потом усмехнулась. — Слушай, я как на работе. Везде инструкции.
— Вот. Уже улыбаешься, — Нина Петровна довольно кивнула. — Значит, живая.
Телефон снова завибрировал.
— Не бери, — сказала Нина Петровна, даже не глядя. — У тебя сейчас как в суде: начнёшь оправдываться — утопят.
— Нина, это же дочь.
— Дочь. Но не маленькая. У неё семья. И, извини, наглость тоже взрослая, оформленная.
Валентина Павловна вздохнула и всё-таки взяла телефон. Потому что она не железная. И потому что ей было интересно: как они это подадут — как трагедию или как обвинение.
Звонил Саша.
— Валентина Павловна, добрый день, — голос был такой, каким обычно разговаривают с сотрудником банка. — Мы тут с Олей обсудили ситуацию. По факту, она выглядит странно.
— Странно выглядит, когда люди приезжают без приглашения, — ответила Валентина Павловна.
— Мы не без приглашения. Мы же семья. В общем и целом, это подразумевает взаимовыручку.
— В общем и целом, — повторила Валентина Павловна и почти улыбнулась. — Саша, ты красиво говоришь. Только никогда не спрашиваешь — могу я или нет.
— Валентина Павловна, давайте без эмоций, — включил он свой любимый режим. — Мы сейчас в сложной финансовой ситуации. Ремонт, материалы. Мы свою квартиру сдали, чтобы перекрыть расходы.
— Знаю. Оля этим гордится.
— И вы сейчас своими действиями создаёте нам форс-мажор. По факту, ставите нас в неудобное положение.
— По факту, — ответила Валентина Павловна, — вы ставите меня в положение, которое удобно только вам.
Саша помолчал секунду. Потом сказал холоднее:
— Вы понимаете, что дети вас запомнят?
— Запомнят, — согласилась Валентина Павловна. — Кирилл запомнит меня как человека, который ищет его носки, пока папа занят важными разговорами. Аня запомнит как человека, которого можно попросить уйти, чтобы не мешал мультику.
Саша резко выдохнул:
— Это манипуляция.
— Нет. Это наблюдение.
— Хорошо. Тогда скажите конкретно: где вы сейчас? Мы приедем и обсудим.
Вот эта фраза разозлила Валентину Павловну по-настоящему. Не обидела, не расстроила — разозлила. Потому что «приедем и обсудим» означало «приедем и продавим».
— Саша, — сказала она медленно, — вы ко мне не приедете.
— Почему?
— Потому что это уже не ваш вопрос. У меня нет сейчас возможности вас принять.
— Вы тёща, а не гостиница, — негромко сказала Нина Петровна в сторону, и Валентина Павловна поняла, что подруга всё слышит.
Саша, конечно, не слышал. Но Валентина Павловна вдруг почувствовала поддержку так ясно, что стало легче.
— Валентина Павловна, вы сами понимаете, что это некрасиво, — надавил Саша. — Оля в шоке.
— Оля в шоке, потому что думала, что всё решено без меня. А у меня, оказывается, тоже бывают решения.
— То есть вы принципиально не пустите?
— То есть моя квартира сейчас занята, — сказала Валентина Павловна. — Разговор окончен.
Она положила телефон и сидела молча. Нина Петровна не торопила. Это был редкий талант — не лезть, когда человеку нужно несколько минут, чтобы привыкнуть к собственной смелости.
— Ну, — сказала Нина Петровна, наливая чай. — Сейчас они попытаются зайти с другой стороны. Через жалость. Через детей. Через «мамочка, ну что ты».
— Знаю. У меня же опыт.
— Опыт — это когда тебя один раз обманули, а ты потом уже не покупаешь этот билет, — кивнула Нина Петровна. — Пей чай.
Оля приехала не через жалость.
Оля приехала через нападение.
Появилась у Нины Петровны в подъезде, потому что адрес знала — «мамина подруга». И это было самое неприятное: они даже искать не станут. Просто придут и возьмут. Как всегда.
Нина Петровна открыла дверь и сразу стала шире плечами.
— Оля. Ты к кому?
— К маме, — Оля шагнула было вперёд, но Нина Петровна не двинулась с места.
— Сначала здравствуй. Потом спроси, можно ли войти.
Оля посмотрела на неё так, будто встретила в коридоре строгого охранника.
— Нина Петровна, вы серьёзно? Это моя мама.
— Это моя квартира. И тут правила простые.
Валентина Павловна подошла к двери и увидела дочь. Оля была красивая, ухоженная, с тем выражением лица, которое в детстве означало «я не виновата, оно само». Только теперь это лицо взрослое и привыкшее, что мир подстраивается.
— Мам, — Оля заговорила быстро. — Ты вообще понимаешь, что ты натворила?
— Оля, я устала. Давай без сцен.
— Сцены у тебя! Ты что, решила меня наказать?
— Я не наказываю. Я живу.
— Ты живёшь так, что нам теперь где жить? — Оля повысила голос, потом вспомнила, что стены чужие, и заговорила тише, но злее. — Ты понимаешь, что у нас вещи, дети, у нас ремонт?
— Понимаю. Только у меня тоже есть жизнь.
— Какая жизнь, мам? — Оля посмотрела так, будто правда не понимала. — Ты дома сидишь. У тебя всё привычно. Ты же не работаешь давно.
Это ударило не по кошельку. По достоинству.
Валентина Павловна не сразу ответила. Внутри поднималось желание оправдаться: рассказать, что она и дома устаёт, что у неё свои дела, что ей тяжело. Но Нина Петровна стояла рядом, и её молчание было напоминанием: не надо объяснять очевидное тому, кто не хочет слышать.
— Оля, — сказала Валентина Павловна наконец, — ты сейчас говоришь так, будто я бесплатное приложение к вашей семье.
Оля поморщилась:
— Мам, ну перестань.
— Нет. Ты приезжаешь ко мне не в гости. Ты приезжаешь мной пользоваться.
Оля вдруг покраснела.
— Пользоваться? Серьёзно? — она сделала шаг вперёд, и Нина Петровна снова перекрыла проход. — Мам, да ты сама всегда говорила: «я помогу»!
— Говорила. Когда думала, что меня хотя бы спрашивают.
— А что спрашивать? Это же естественно!
— Вот в этом и проблема. Для тебя естественно, что я должна.
Оля замолчала. Потом выдохнула:
— Хорошо. Тогда скажи прямо: ты нас не любишь?
Вот он, главный козырь. Обвинение, от которого обычно у Валентины Павловны что-то щёлкало в груди — и она бросалась доказывать обратное: пирогами, деньгами, временем, собственной спиной.
Сейчас она смотрела на Олю и вдруг увидела не только дочь, но и себя в её возрасте. Как сама когда-то металась между работой, домом, ребёнком и тоже думала, что мать обязана. Потому что мать сильная. Потому что мать выдержит.
Валентина Павловна понимала, что её правота здесь не безупречная. Она сама когда-то пользовалась. Не со зла. По привычке.
И всё равно сейчас не сдавалась.
— Я вас люблю, — сказала она просто. — Но любить и терпеть всё подряд — разные вещи.
Оля открыла рот, потом закрыла.
— Ты стала чужая, — повторила она, как заклинание.
— Я стала взрослая. И ты тоже. Просто забыла.
Оля резко развернулась — будто испугалась, что сейчас заплачет и придётся признать слабость.
— Ладно. Разбирайся сама со своей квартирой. Только потом не жалуйся.
— Я не жалуюсь.
Оля ушла. Не хлопая дверью — дверь не её. Но по походке было видно: внутри хлопает.
Нина Петровна закрыла дверь и повернулась к Валентине Павловне.
— Ну что, жива?
— Жива, — ответила та и вдруг тихо засмеялась. — Слушай, Нин, я сейчас чувствую себя школьницей, которая впервые не дала списать.
— Вот. А ты боялась. Теперь самое интересное: они начнут взрослеть.
— Или начнут мстить, — честно сказала Валентина Павловна.
— Пусть хоть письмо президенту пишут, — отмахнулась Нина Петровна. — Главное — ты перестала быть их диваном.
Валентина Павловна прошла на кухню, взяла чашку, сделала глоток и поняла одну простую вещь: в доме Нины Петровны ей не нужно быть полезной, чтобы к ней относились по-человечески.
Телефон снова завибрировал.
Сообщение от Оли: «Дети спрашивают, почему бабушка так поступила».
Валентина Павловна прочитала и ничего не написала в ответ. Отложила телефон. Не демонстративно. Просто отложила — как вещь, которая сейчас не нужна.
Нина Петровна поставила перед ней тарелку с печеньем:
— Ешь. А потом спать. Утром голова яснее.
Валентина Павловна кивнула.
Она не чувствовала себя героиней. Не чувствовала себя злодейкой. Она чувствовала себя человеком, который наконец занял своё место в собственной жизни.
И это место — не в прихожей на табуретке, пока другие решают, где им удобнее.