рассказ. Глава 3.
Прошло долгих пять лет.
Жизнь Анисима текла по накатанному руслу, без резких поворотов и ярких всплесков.
Он жил ради сына, а не для себя, и в этой самоотверженности находил и опору, и тихую грусть.
Пятнадцатилетний Демид, которого все по-прежнему звали Демкой, сильно вытянулся, стал угловатым и ловким.
Его карие, всегда живые глаза теперь светились не просто озорством, но и какой-то новой, юношеской глубиной.
Вместе с закадычным другом Колькой Веселовым он перешёл в старшие классы, а всё свободное время по-прежнему проводил на крыше Колькиного дома, в голубятне.
Демид обожал этих птиц.
Особенно он любил момент, когда, распахнув дверцу, наблюдал, как они дружной тучей взмывают в небо. Тогда он свистел им вслед — звонко, пронзительно, и сердце его взлетало вместе с голубями.
Дашка, теперь уже тринадцатилетняя, частенько забиралась к ним на крышу, принося с собой пирожки собственной стряпни.
Научилась она готовить их отменно. Мальчишки, нагулявшие волчий аппетит, с радостью накидывались на угощение и хвалили свою верную подружку.
Дашке нравилось быть рядом с ними, но больше всего — видеть Демку. Их детские ссоры остались в прошлом; теперь она всеми силами старалась, чтобы они были хорошими друзьями.
На крыше, в своём тайном мире, мальчишки иногда прятались и, понизив голос, пробовали курить, стащив у кого-нибудь из отцов папиросы.
Демке это занятие не нравилось — казалось и гадким, и ненужным, — но любопытство брало верх.
Оказалось, действительно, гадость редкая.
Но «для верности» с Колькой решили попробовать ещё разок.
Санька, младший брат Дашки, везде следовавший за компанией, увязался и за ними, клянча дать и ему.
Уступив его нытью, дали — и он закашлялся до слёз.
Дашка, увидев это, чуть ли не с кулаками набросилась на Кольку. Еле успокоили, шутя и грозя сбросить её с крыши без парашюта.
Дашка в свои тринадцать была высокой, долговязой, с не по-детски длинными ногами, отчего порой казалась немного неуклюжей.
Но в её чёрных, озорных глазах уже появилась особая, девичья смешинка.
Она могла больно уязвить или ужалить словом, если мальчишки задевали её.
Была у неё и дурная привычка — грызть ногти, особенно когда забывалась.
Застав её за этим, друзья тут же поднимали на смех, придумывая обидные прозвища.
Тогда Дашка злилась, убегала и плакала, забившись в самый дальний угол чердака.
Санька пытался заступаться за сестру, но чаще всего безуспешно, после чего сам надолго замыкался, сидя насупившись, как маленький сыч.
Жизнь Анисима шла своим чередом, без перемен.
Вот уже пять лет, как тенью за ним следовала Мария, питая неистребимую надежду, что он всё же женится на ней.
Хотя он никогда не давал ей ни обещаний, ни даже намёка на них. Она сама лезла к нему, ублажая в первую очередь собственное упрямство, выпрашивая каплю его внимания.
Анисим много раз просил, даже умолял оставить его в покое, но она и слушать не желала.
Иные женщины в деревне, которым приглянулся серьёзный, работящий вдовец, пытались было подойти поближе, но Мария была готова выцарапать за него глаза, а с кем-то и успела схватиться в настоящей драке.
Те отступали, не желая ходить с выдранными волосами.
Но тихая мысль о том, что когда-нибудь счастье всё же может постучаться в его дверь, нет-нет да и теплилась в сердце Анисима.
Может, где-то ходит по земле та, что сможет осветить его жизнь, и он сумеет полюбить её в ответ.
Тем временем бабка Нюра торопливо копошилась на огороде, срезая чеснок.
Боялась, как бы не зарядили дожди — тогда всё добро сгниёт.
Лук уже выдергала, разложила под навесом сушиться.
«Когда мужикам- то , до огорода что ли ? — думала она.
— Анисим — всё на работе, весь в хлопотах.
А на Демку какая надежда? Вон, опять, поди, к Кольке забрался, на крыше голубей гоняют. Свистят целый день, балбесы».
«Молодым не особо что надо, — бубнила она себе под нос, разбирая чеснок.
— Вон скоро девок начнут караулить, тогда домой и вовсе не загонишь».
«Ладно, завтра постригу чеснок , сегодня уж некогда. Хлеб пора в печь сажать», — кряхтя, разогнула она спину и, опустившись на крылечко, принялась растирать больные колени.
Мысли уносили её в прошлое. Кажется, только вчера венчалась со своим Васей.
Без любви, просто так, потому что время было холодное и голодное.
Ни обуви, ни одежды.
А поначалу-то и вовсе отдали за старого, ей в дедушки годившегося. Всего семнадцать годков ей тогда было.
Купил он ей платье да ботинки новые, а она взяла да сбежала от него . Вот и такая жизнь.
Изработанные, в узловатых венах руки поправили подол юбки и платок.
От воспоминаний накатила грусть на сердце . С Василием прожили мало — забрали на войну да и убили.
А она с горя и ребёнка потеряла, что носила под своим сердцем.
Вытирая слёзы краем фартука, бабка Нюра тихо плакала, горько вздыхая.
Потом был Анисим для неё — как сын, оставшийся один на всём белом свете. Воспитала, подняла его одна. Замуж больше не пошла — нахлебалась горя- то сполна.
«А что бедный-то парень мой увидел в жизни-то? — думала она. — Горе за горем. Ни родных, ни близких.
А Полина… утопла, малого на руках оставив ему . Не везёт парню прямо с пелёнок.
Как хотелось увидеть его счастливым… Ан нет, не судьба.
А эта Машка, распутница… чего к нему прилипла?
Прямо в дом лезет сама , срамница. Совести в ней нет и гордости. Подавай ей Анисима. Мужиков-то кругом полно, дура!»
Долго ворчала про себя бабка Нюра, отдыхая на крыльце.
Потом, с трудом поднявшись, пошаркала к калитке, чтобы идти домой печь хлеб да пироги для своих мужиков.
Демка, спрыгнув с крыши сарая, вместе с Колькой направился к речке, а оттуда — встречать, как обычно, коров с выгона, когда начнёт вечереть.
Санька с Дашкой, как тени, потянулись следом за ними.
Добравшись по раскалённому песку до воды, они мигом скинули одежду и наперегонки бросились в реку. Мальчишки — в трусах, Дашка, стесняясь, зашла в воду в своей ночной рубашке.
Они гонялись, ныряли, стараясь продержаться под водой как можно дольше.
В азарте Дашка запрыгнула Демке на спину, обвив его шею руками.
Он обернулся, чтобы стряхнуть её, и вдруг сквозь мокрую, полупрозрачную ткань увидел очертания юной, только начинающей формироваться груди. Он замер. Она же, не замечая его взгляда, продолжала смеяться и плескаться. И в этот миг он увидел в ней не надоедливую девчонку, а девушку. Её чёрные, всегда насмешливые глаза смотрели на него иначе — глубоко и как будто с вопросом.
Неосознанно, повинуясь внезапному порыву, он протянул руку и слегка коснулся ладонью её плеча у выреза рубашки.
Дашка смутилась, и густая краска залила её щёки.
Они смотрели друг на друга, не отрываясь, и Демка первый не выдержал этого нового, тревожащего чувства. Он резко нырнул под воду.
Потом, уже возвращаясь домой, он всё вспоминал её огромные, испуганно-удивлённые глаза и дрожащие, полные губы.
Отчего это засело в голове — он и сам не понимал.
Случайность, неловкость… но внутри осталось странное, тёплое и беспокойное чувство, которого он прежде не знал.
С той минуты он невольно стал сторониться Дашки, стараясь держаться от неё на расстоянии.
И она, замечая это, краснела и отводила взгляд, боясь встретиться с ним глазами.
Колька же, ничего не подозревая, весело хохотал, рассказывая смешные истории, и Санька вторил ему звонким смехом.
«Мария, да кончай ты ходить за мной!» — ворчал Анисим, сидя у стога посреди скошенного поля.
«Не позорь ни себя, ни меня! Сколько же можно!» — торопливо и нервно говорил он ей.
Но она лишь рассмеялась в ответ и, протянув руки, попыталась обнять его за плечи.
«У тебя хоть гордость есть, баба ?» — спросил он, отступая назад и вытирая пот со лба рукавом рубашки.
«Да не люблю я тебя! Сколько раз говорить, Маша? Найди себе нормального мужика и выходи замуж!» — устало вздохнул он и попытался пройти мимо.
Она нарочно вскрикнула и упала на него.
Он инстинктивно подхватил её, боясь, чтобы не ушиблась.
«А мне, кроме тебя, никто не нужен, Анисим», — прошептала она, пытаясь расстегнуть пуговицы на его рубашке.
Разозлившись уже окончательно, он грубо оттолкнул её руки и ушёл прочь, не оборачиваясь. Она смотрела ему вслед — сначала с горьким сожалением, а потом снова с той же упрямой улыбкой. «Столько лет он был её, она никому его не отдаст», — думала она, шагая вдоль пыльной дороги к дому.
Вернувшись домой , Анисим намылся в бане и, смертельно уставший, прилёг на кровать. Хотелось просто забыться, но сон не шёл.
А когда пришёл, принёс с собой странный, яркий сон.
Снилась ему бескрайняя поляна, усыпанная цветами, а посреди неё — танцующая девушка ослепительной, неземной красоты.
«Кто ты?» — хотел он спросить, но вдруг всё завертелось, и перед ним возникла бледная, улыбающаяся Полина, его покойная жена. Она кивнула ему, словно давая благословение, и указала рукой туда, где только что была незнакомка. Потом стала отдаляться, растворяясь в солнечном мареве.
Анисим застыл на месте, не зная, куда идти.
Жена исчезла, а юная красавица маячила вдали, недостижимая и далёкая. Достучаться до неё он не мог.
Проснулся он от голоса бабки Нюры, звавшей ужинать.
Она принесла горячих, дымящихся пирогов.
Нужно было идти доить корову — Демка, видно, уже загнал Зорьку в сарай, да удрал снова к Кольке.
Поблагодарив бабку, Анисим обнял её и поцеловал в морщинистую щёку, уколов небритой щетиной.
«Ух, ты и лешачье отродье! Побрейся уже, всех девок в округе перепугаешь!» — рассмеялась она.
«Какие уж там девки, — усмехнулся он в ответ. — Я их и в глаза не видал». И, мягко ступая, пошёл во двор, навстречу вечерним, привычным хлопотам.
«Поел бы, сынок, успеешь!» — крикнула ему вслед Нюра, но в ответ услышала только скрип двери сарая.
Продолжение следует…
Глава 4