Алексей уже держал руку на дверной ручке, когда понял: он не хочет туда идти.
Не «не может». Не «некогда». Именно — не хочет. И это открытие ударило его сильнее, чем если бы дверь распахнулась и влепила по лбу.
Он отступил на шаг. Потом ещё на один.
В прихожей жужжала лампочка, которую он собирался поменять ещё с прошлого вторника. Алексей стоял перед зеркалом, втягивая живот. Живот втягиваться не хотел — он уютно лежал поверх ремня, как сытый кот.
— Ну и куда ты собрался, орёл? — спросил Алексей у своего отражения.
Отражение молчало. На него смотрел помятый мужик тридцати восьми лет с мешками под глазами и сединой на висках, которую парикмахерша Люся деликатно называла «благородным инеем». Алексей одёрнул рубашку, выпуская её поверх брюк. Так вроде меньше видно, что он раздобрел за последние годы. А ведь когда-то в этих брюках — ну, не в этих, конечно, а в тех, джинсовых, «варёнках» — он перемахивал через школьный забор, как горный козёл.
Телефон на тумбочке звякнул. Потом ещё раз. И ещё. Чат «11-Б, Встреча 20 лет спустя» разрывался. Алексей взял трубку.
«Мы уже на месте!», «Где все?!», «Лёха, ты скоро?».
И фотографии. Размытые, кривые селфи. На них какие-то незнакомые дядьки и тётки держали бокалы. Алексей прищурился. Вот этот, с красным лицом и галстуком набекрень — это же Витька Соколов. Тот самый Витька, который на выпускном клялся, что станет космонавтом или, на худой конец, олигархом. Сейчас Витька выглядел как директор овощебазы, у которого угнали фуру с капустой.
Алексей положил телефон обратно. Ему нужно было просто надеть ботинки, вызвать такси и поехать. Ресторан «Золотая подкова». Пафосное название для обычной забегаловки с претензией на роскошь девяностых.
Он начал завязывать шнурки. Нагнулся, крякнул. Спина предательски хрустнула.
— Старость — не радость, — пробормотал он.
И вдруг он представил всё это. Не просто представил — увидел. Как в кино, только страшнее, потому что это было про него.
Вот он открывает тяжёлую дверь ресторана. В нос сразу бьёт этот специфический запах — смесь жареного мяса, приторных духов, лака для волос и чего-то ещё, неуловимого. Запах чужой, уже прожитой жизни.
Гардеробщица, женщина с лицом усталой вахтёрши, смерит его взглядом, оценивая пальто. Он пройдёт в зал. Там полумрак, музыка долбит по ушам. Что-нибудь из того, под что они дёргались на дискотеках — «Руки Вверх» или «Иванушки». Тогда это казалось верхом крутизны, сейчас — ностальгическим нафталином.
Он подойдёт к столу.
— Лёха! — заорёт кто-то.
Это будет Пашка. Бывший главный хулиган класса, который теперь работает в охране какого-то бизнес-центра. Лысый, с огромным животом. Пашка полезет обниматься. От него будет пахнуть потом и перегаром, хотя вечер только начался. Алексей почувствует липкое рукопожатие.
— Сколько лет, сколько зим! — Пашка хлопнет его по плечу так, что в глазах потемнеет. — Ты чего такой смурной? Давай, штрафную!
И начнётся.
Он сядет на свободное место. Рядом окажется Светка. Первая красавица класса. Боже, как он о ней мечтал когда-то. Как писал стихи в тетрадке по физике.
Алексей в своём воображении посмотрел на Светку-сейчас. У неё будет уставшее лицо, замазанное толстым слоем тонального крема. Химическая завивка, как у завуча Марьи Ивановны. И глаза — потухшие, оценивающие. Она сразу просканирует его костюм, часы, обувь. Прикинет, сколько он зарабатывает.
— А ты, Лёш, где сейчас? — спросит она скрипучим голосом. — Всё там же, в логистике? А я вот дочку замуж выдала в прошлом году. Уже о внуках мечтаю!
И начнёт показывать фотографии со свадьбы в телефоне. Бесконечная лента белых платьев и фуршетных столов. Алексей будет кивать, улыбаться деревянной улыбкой и думать: «Зачем я здесь? Кто эта женщина? Где та девочка с синими бантами, которая смеялась так, что у него сердце замирало?»
Диалоги. Эти мёртвые диалоги, которые он уже слышит.
— А помнишь, как мы химичке кнопку подложили?
— Помню, помню!
— А помнишь, как Колька в спортзале штаны порвал?
— Вот смеху было!
Они будут жевать эти воспоминания, как старую жвачку, из которой давно ушёл вкус. Будут пересказывать одни и те же байки, перевирая детали. И с каждым словом прошлое будет становиться всё более плоским, фальшивым.
А потом он увидит Её. Лену.
Собственно, ради неё он и натягивал сейчас эти дурацкие ботинки. Он не видел её с того единственного раза, когда они случайно столкнулись в метро лет пятнадцать назад. Она тогда куда-то спешила, они обменялись парой слов и разошлись. В социальных сетях её не было — или она пряталась под другой фамилией.
В его голове Лена осталась той самой. Тоненькой, с огромными испуганными глазами и смешной чёлкой. Он помнил, как они гуляли после выпускного до рассвета. Как он накинул ей на плечи свой пиджак. Как они стояли на мосту, и он хотел её поцеловать, но так и не решился. И этот не поцелуй был самым ярким событием его жизни.
Вот она входит в зал.
Алексей зажмурился. Нет, пусть она не входит. Но воображение было безжалостным.
Она войдёт. Располневшая. В каком-нибудь безвкусном блестящем платье. С мужем, который пришёл её «контролировать». Или одна, но с таким выражением лица, будто ей все должны.
Он подойдёт к ней. Сердце будет колотиться, как у школьника.
— Привет, Лена.
Она посмотрит на него. Равнодушно. Без узнавания.
— Ой, Лёшка! Привет. Ты так изменился. Поседел совсем.
И всё. Магия рассыплется в пыль. Не будет никакой искры. Не будет тайны. Будет обычная, земная женщина, которую волнуют цены на коммунальные услуги, скидки в «Пятёрочке» и проблемы со здоровьем.
Она начнёт рассказывать про свою жизнь.
— Муж от меня ушёл три года назад. Алименты не платит, представляешь? А сын никак работу нормальную найти не может. А у тебя как? Женат? Дети есть?
Алексей представил, как он будет стоять, слушать этот поток бытовых жалоб и чувствовать, как внутри умирает что-то очень важное. Та Лена, та девочка-мечта, исчезнет навсегда. Её заменит вот эта уставшая женщина с морщинками вокруг рта. И он больше никогда не сможет вспомнить ту, прежнюю, без наложения этого нового образа.
Он сам убьёт свою память. Собственными руками.
В телефоне снова пиликнуло.
«Лёха, мы уже второй тост подняли! Давай быстрее, штрафную пропустишь!»
Алексей выпрямился — всё ещё в одном ботинке.
А что будет дальше? Часа через два?
Он прекрасно знал этот сценарий.
Галстуки съедут набок. Лица станут красными и потными. Кто-то обязательно напьётся до непотребного состояния и начнёт приставать к официанткам. Кто-то пойдёт плакать в туалет.
— Жизнь прошла! — будет рыдать в кабинке бывшая отличница Таня. — Я же балериной хотела стать! А стала бухгалтером! Ненавижу эти отчёты!
А в зале будут танцы. Те самые, нелепые танцы людей, которые пытаются доказать себе, что они ещё молоды.
Грузный Пашка будет скакать под «А он тебя целует», тряся животом. Витька Соколов попытается изобразить что-то из молодости, но только схватится за поясницу.
Это будет выглядеть жалко. Это будет не встреча юности, а выставка достижений по части старения. Они будут смотреть друг на друга и видеть своё отражение. Видеть, как время их пожевало и выплюнуло.
И они будут пить. Много пить, чтобы развидеть это.
— Ты меня уважаешь? — будет орать кто-то в углу.
Алексей представил себя посреди этого действа. Он стоит с рюмкой тёплой водки. Ему скучно. Ему неловко. Ему хочется уйти, но нельзя — «не по-мужски как-то».
И самое тяжёлое — это разговоры о деньгах.
— Я вот машину новую взял, в кредит, правда, но хорошая!
— А мы ремонт на даче затеяли, баню поставили.
— А мой-то, мой, начальником отдела стал!
Ярмарка тщеславия. У кого-то есть деньги, у кого-то нет, но все будут надувать щёки. Приукрашивать.
— У меня всё отлично! Бизнес идёт! — скажет Серёга, который, Алексей точно знал, полгода назад закрыл свою фирму и теперь работает в такси.
Зачем? Зачем им это надо?
Чтобы убедиться, что другие не лучше? Что все постарели одинаково? Что никто не стал космонавтом?
Это какая-то коллективная эксгумация. Они выкапывают труп своей юности, красят ему губы, вставляют спички в глаза и пытаются заставить танцевать.
Алексей посмотрел на второй ботинок. Тот так и стоял на коврике, ожидая своей очереди.
Телефон завибрировал длинно и настойчиво. Видеосообщение.
Алексей нажал на воспроизведение.
На экране замелькали лица. Шум, гам, звон бокалов. Камера тряслась.
— Лёшка! — в объектив влезла чья-то физиономия, кажется, Андрюхи, бывшего старосты. — Ты где?! Мы ждём! Смотри, кто тут!
Камера повернулась. За столом сидели они. Его одноклассники. Располневшие, облысевшие, покрашенные, помятые жизнью. Они махали руками в камеру, кричали что-то неразборчивое, натянуто улыбались.
— Приезжа-а-ай! — визжал женский голос.
Алексей смотрел на это видео. И ему вдруг стало больно. Не за себя — за них.
Он увидел в их глазах страх. Страх того, что лучшее позади. Что впереди только болезни, пенсия и дачные грядки. Они собрались вместе, чтобы согреться об остатки былого огня. Но огня не было. Была только зола.
И среди этих лиц мелькнула Она. Лена.
Она сидела с краю. Улыбалась натянуто, одними губами. В глазах была тоска. Она посмотрела в камеру — и Алексею показалось, что она смотрит прямо ему в душу. И в этом взгляде было: «Не приходи. Не надо. Запомни меня молодой».
Экран погас.
Алексей стоял в тишине прихожей. В одном ботинке. Рубашка навыпуск.
«Я не хочу видеть, как время победило нас», — подумал он.
Если он сейчас поедет туда, он станет одним из них. Он вольётся в этот хор стареющих детей. Он выпьет эту тёплую водку и съест этот заветренный салат. И навсегда потеряет право помнить их такими, какими они были на самом деле.
Теми, кто верил, что весь мир лежит у их ног.
Теми, кто не знал, что такое ипотека, радикулит и развод.
Теми, кто был бессмертным.
Он медленно нагнулся. Пальцы, чуть дрогнув, потянули за шнурок. Узел поддался.
Алексей снял ботинок. Поставил его рядом с первым. Аккуратно, носок к носку.
Потом выпрямился. Расстегнул пуговицу на пиджаке, которую с таким трудом застёгивал десять минут назад. Снял пиджак. Повесил его на вешалку.
Рубашка прилипла к спине — ему стало жарко. Он стащил галстук. Тот змеёй скользнул на пол. Алексей не стал его поднимать.
Он прошёл на кухню. Ноги в носках приятно скользили по линолеуму. В квартире было тихо. Только холодильник мирно урчал, как сытый зверь.
Алексей налил воды в чайник. Щёлкнул кнопкой.
Пока вода закипала, он достал с верхней полки шкафа коробку — старую, из-под обуви, перевязанную бечёвкой.
Сел в кресло. Колени хрустнули, но теперь это не раздражало. Теперь это было привычно, по-домашнему.
Он открыл коробку. Там лежали они — артефакты ушедшей эпохи.
Школьный дневник за девятый класс. Весь исписанный, разрисованный чертиками на полях. «Поведение — неуд. Сорвал урок химии». Алексей улыбнулся. Он помнил тот день. Они тогда всем классом сбежали в кино на «Титаник».
Записка. Сложенная треугольником.
«Лёшка + Ленка = Любовь».
Почерк Светки. Той самой, которая сейчас, наверное, уже показывает десятую фотографию со свадьбы дочери.
И альбом. Тяжёлый, с картонными страницами.
Алексей открыл его.
Чёрно-белая фотография. Весь класс на крыльце школы. Они щурятся от солнца.
Пашка — худой, с вихрами, в какой-то нелепой жилетке.
Витька — с огромными ушами, которые торчат в разные стороны.
Светка — с бантами больше головы.
И Лена.
Она стояла во втором ряду. Смотрела прямо в объектив. Серьёзно, даже строго. Но в уголках губ пряталась улыбка. Та самая Лена. Настоящая.
Алексей провёл пальцем по глянцевой бумаге. Она была гладкой и прохладной.
На этой фотографии они все были живы. Все были полны надежд. Никто ещё не спился, не развёлся, не разочаровался. У них всё было впереди.
Он не пошёл туда. И тем самым сохранил их.
Сохранил здесь, в этом альбоме, в этой тихой кухне. Не дал реальности растоптать их своими грубыми сапогами.
Чайник щёлкнул и выключился.
Алексей встал, налил себе чаю в большую кружку с надписью «Босс». Добавил ложку сахара, подумал — и добавил вторую. К чёрту диету.
Он вернулся в кресло. Взял фотографию в руки.
Телефон в прихожей снова звякнул, но Алексей даже не повернул головы. Теперь это не имело значения. Пусть они там, в своём ресторане, шумят и доказывают друг другу свою значимость. А у него здесь — настоящая встреча.
Он поднёс кружку к губам, сделал глоток горячего сладкого чая. Посмотрел на Лену с фотографии. Она всё так же загадочно улыбалась.
— Добрый вечер, ребята, — прошептал Алексей в тишину.
Он осторожно коснулся кружкой края фотографии. Звона не было — только глухой стук керамики о картон. Но ему показалось, что они услышали. Пашка подмигнул, Витька оттопырил уши ещё сильнее, а Лена... Лена просто смотрела на него. С пониманием.
Он остался дома. Один, в своей квартире, с незаменённой лампочкой в прихожей.
Но он был счастлив. Счастлив своей тихой, светлой печалью.
Потому что иногда единственный способ сохранить любовь — это не встречаться с ней.