Тётя Зина стояла в дверях уже третью минуту. Восемьдесят два года, палочка в руке, полтора часа на трёх автобусах через весь город — и ни одного свободного стула.
Сорок человек сидели вокруг поминального стола. Ели блины. Пили компот. Негромко переговаривались. И ни один не поднял головы.
Людмила замерла в коридоре, прижав руки к груди. Она видела тётю Зину со спины: узкие плечи, согбенная фигура, седой пучок на затылке. Младшая сестра её матери. Приехала проститься с Антониной Павловной — и стоит на пороге, как чужая.
А потом встала шестнадцатилетняя Даша.
Но это случится чуть позже. А началось всё с того, что на поминках закончились стулья.
Тётя Валя, старшая сестра покойной, приехала за полтора часа до назначенного времени. Сказала — помочь с организацией, но на самом деле хотела занять место у стены, где не дует и откуда хорошо видно всех входящих. Она всегда так делала на семейных сборах, ещё с тех пор, когда хоронили отца в девяносто втором.
— Людмила, куда салфетки класть, бумажные которые? — крикнула она из комнаты, хотя прекрасно знала куда.
— На стол поставь, в центр, — отозвалась Людмила, дочь покойной, которая с шести утра металась между кухней и залом, расставляя тарелки с кутьёй и блинами.
Квартира была трёхкомнатная, шестьдесят два метра в старом фонде на Ленинском проспекте. Мать прожила здесь сорок три года, сначала с мужем, потом одна. В завещании написала чётко: поминки дома, а не в кафе, как сейчас модно. И чтобы пришли все, кто захочет.
Захотели многие. Людмила обзвонила родню — набралось под сорок человек. Стульев в квартире было двадцать пять, если считать табуретки из кухни и раскладные с балкона.
— Ты места посчитала? — спросил муж Людмилы, Виктор, выгружая из машины пластиковые контейнеры с едой.
— Посчитала. Не хватает. Но люди же не одновременно придут, кто-то раньше уйдёт, кто-то позже подтянется.
— А если одновременно?
— Витя, не каркай.
Она сама понимала, что может не хватить, но что делать? Бегать по соседям, просить стулья? Мать бы этого не одобрила. Антонина Павловна при жизни гордилась тем, что никогда ничего ни у кого не просила. «У нас всё своё», — говорила она, и это было правдой до самого конца.
К двум часам квартира начала наполняться. Первой после тёти Вали пришла двоюродная сестра Людмилы, Лена, с мужем. За ней — коллеги матери из поликлиники, где та проработала тридцать шесть лет участковым терапевтом. Бывшие пациенты — трое, все за семьдесят, благодарные до сих пор за то, что в девяносто пятом Антонина Павловна выбила им путёвки в санаторий.
— Людочка, мы так соболезнуем, — говорила Мария Семёновна, бывшая медсестра, сжимая ей руки. — Антонина Павловна такой человек была. Таких больше не делают.
— Спасибо, проходите, садитесь.
Стулья заполнялись быстро. Тётя Валя сидела на своём месте у стены, рядом с ней устроился дядя Гена, младший брат покойной. Он пришёл третьим и ещё успел выбрать нормальный стул, хотя и ворчал, что жёсткий.
— Подушку бы подложить, — сказал он жене. — Спина болит, сидеть на деревяшке этой.
— Потерпи, не на день рождения пришёл, — одёрнула его жена Тамара.
К половине третьего пришли почти все, кого ждали. Людмила стояла в коридоре, встречала входящих, принимала цветы — гвоздики несли охапками, хотя она просила не надо — и показывала, куда пройти. Счёт она потеряла где-то на тридцатом госте.
— Мам, стульев больше нет, — шепнула ей дочка Даша, шестнадцать лет, в чёрном платье, слишком серьёзном для её возраста.
— Как нет? Табуретки из кухни?
— Забрали.
— Раскладные?
— Тоже.
— Господи, а сколько народу сейчас?
— Я насчитала тридцать восемь. И ещё Миша не пришёл.
Людмила вытерла руки о фартук и заглянула в зал. Так и есть: под сорок человек, не протолкнёшься. Сидят плотно, плечо к плечу. Некоторые едят стоя, навалившись на подоконник, но их мало — в основном молодёжь, им не привыкать.
Лена, двоюродная сестра Людмилы, пришла одной из первых, но место ей всё равно досталось не лучшее — у самого прохода, где постоянно задевали локтем. Она огляделась, встала и решительно направилась в спальню матери.
Антонина Павловна последние три года почти не выходила из этой комнаты. Ноги отказывали, врачи говорили — изношенность суставов, возраст. Она сидела на своём любимом месте у окна, на стуле, который купила ещё в семьдесят восьмом году в мебельном на Первомайской, и смотрела во двор, на детскую площадку, на голубятню дяди Пети с первого этажа.
Лена взяла этот стул и понесла его в зал.
Людмила увидела это из коридора, хотела что-то сказать, но промолчала. Не время. Стул всё равно теперь никому не нужен.
— А Мишка где? — спросила тётя Валя, когда Лена устроилась на материнском стуле, притиснув его между двумя табуретками.
— Едет, сказал, что с работы отпросился, но начальник его сначала задержал.
— Вечно он опаздывает, с детства такой, — вздохнула тётя Валя. — Помнишь, как на свадьбу к Светке опоздал? К своей родной сестре на свадьбу, а он на час опоздал.
— Полтора, — уточнила Лена.
— Вот я и говорю. Несерьёзный. Сорок три года мужику, а всё как мальчишка.
Миша пришёл через двадцать минут. Вошёл бочком, стараясь не привлекать внимания, но привлёк — потому что был единственным движущимся объектом в комнате, где все сидели неподвижно, как на фотографии для потомков.
Он огляделся. Ни одного свободного места. Даже материнский стул из спальни уже занят сестрой. Миша прошёл на кухню — пусто. В коридоре у вешалки стоял детский стульчик племянника Костика, пластиковый, синий, с нарисованным Микки-Маусом.
Миша взял его и понёс в зал.
Даша видела, как дядя Миша усаживается на детский стульчик в углу комнаты, подтянув колени к груди. Сорок три года, метр восемьдесят ростом, бухгалтер в строительной фирме — и сидит на стульчике для трёхлетних. Колени у ушей, спина согнута, лицо красное от неудобства и стыда. Но сидит. Потому что надо.
Она хотела предложить ему своё место, но мать опередила её взглядом — молчи, не высовывайся. Даша осталась на своём стуле у двери, том самом, который ей достался одним из последних, потому что она помогала на кухне и не бросилась сразу занимать место.
Без четверти три в дверь позвонили.
Людмила открыла и обомлела. На пороге стояла тётя Зина. Самая младшая из сестёр. Восемьдесят два года, палочка в руке, пальто советского покроя, которое помнило ещё Брежнева.
— Тётя Зина, ты как же... ты же звонила, что не придёшь, — растерялась Людмила.
— Передумала. Не могу я сестру не проводить. Всю ночь не спала, думала: помру — мне Тоська на том свете не простит.
Она ехала с Выхино, с другого конца города. Три автобуса, пересадки, давка. Полтора часа в общественном транспорте в восемьдесят два года с больными коленями и одышкой.
— Проходи, тётя Зина, проходи. — Людмила взяла её под руку, помогла снять пальто, повесила на крючок.
Тётя Зина медленно, шаркая подошвами по линолеуму, дошла до дверей в зал. Остановилась на пороге.
Сорок человек сидели вокруг стола. Ели блины. Пили компот. Негромко переговаривались. Кто-то рассказывал историю про Антонину Павловну, как та в восемьдесят третьем году сама себе аппендицит диагностировала и ещё хирургу советы давала во время операции.
Тётя Зина стояла в дверях.
Стульев не было.
Она стояла минуту. Потом ещё одну.
Никто не поднял головы. Тётя Валя продолжала есть кутью, методично поднося ложку ко рту. Дядя Гена разговаривал с соседом о ценах на бензин, негромко, вполголоса, как полагается на поминках. Лена помешивала компот, глядя в тарелку. Миша сидел на детском стульчике, уставившись в одну точку.
Сорок человек — и ни один не повернулся к двери.
Людмила замерла в коридоре, прижав руки к груди. Она видела тётю Зину со спины: узкие плечи, согбенная фигура, седой пучок на затылке, палочка в руке. Сестра её матери. Восемьдесят два года. Приехала на трёх автобусах.
И стоит.
Прошла третья минута.
Даша встала.
Она просто поднялась со своего стула, подошла к тёте Зине, взяла её под руку и повела к освободившемуся месту.
— Садитесь, тётя Зина. Вот сюда, тут удобно, рядом с выходом.
Тётя Зина посмотрела на неё долгим взглядом выцветших серых глаз.
— А ты куда же, милая?
— Я постою. Мне не трудно.
— Ноги молодые, понимаю. — Тётя Зина тяжело опустилась на стул, положила палочку на колени. — Спасибо тебе.
— Не за что.
Даша вышла из зала, прошла по коридору мимо матери, которая смотрела на неё с непонятным выражением — не то с упрёком, не то с удивлением — и села на пол у вешалки, прислонившись спиной к стене. Здесь было прохладно и пахло чужими куртками.
— Дашка, ты чего тут? — нашла её мать через полчаса.
— Сижу.
— На полу?
— А что, нельзя?
Людмила посмотрела на дочь сверху вниз. Шестнадцать лет, длинные ноги, худые коленки, чёрное платье задралось, открыв край колготок.
— Могла бы попросить кого-нибудь подвинуться.
— Кого?
Людмила промолчала. Действительно — кого? Тётю Валю, которая заняла своё место первой и сидит там как приклеенная уже три часа? Дядю Гену со спиной? Мишу на детском стульчике?
— Иди поешь хотя бы, — сказала она наконец. — Блины остывают.
— Потом.
— Что — потом?
— Потом поем. Когда все разойдутся.
Людмила хотела сказать что-то ещё, но передумала. Развернулась и ушла на кухню — там заканчивался компот, надо было варить новый.
Гости начали расходиться к пяти. Первыми ушли коллеги матери из поликлиники — у Марии Семёновны поднялось давление, её повели домой под руки. За ними — соседи по дому, которые пришли из вежливости и отсидели положенные два часа. Потом — дальние родственники, те, кого Людмила и по именам-то не всех помнила.
Тётя Зина сидела до последнего.
— Тёть Зин, может, тебя проводить до остановки? — предложил дядя Гена, уже натягивая куртку.
— Не надо. Посижу ещё. С Тосей попрощаюсь.
— Так простилась уже. Четыре часа сидишь.
— Значит, ещё посижу.
Она осталась за столом, когда зал уже наполовину опустел. Смотрела на фотографию сестры в траурной рамке, которая стояла на комоде между хрустальной вазой и слоником из поездки в Крым.
— Вот мы и снова вдвоём, Тоська, — сказала она негромко. — Как в детстве.
Даша помогала матери убирать со стола. Собирала тарелки, счищала остатки еды в пакет, складывала вилки в раковину. Работала молча, быстро, не отвлекаясь.
— Устала? — спросила мать.
— Нет.
— Спина не болит? Три часа на полу — это не шутки.
— Нормально.
Людмила поставила стопку тарелок на стол и повернулась к дочери.
— Даш, ты чего на полу сидела? Люди же видели.
Даша положила вилки в мойку, вытерла руки о полотенце.
— А тётя Зина должна была стоять? Как чужая?
Людмила открыла рот и закрыла.
— Ей восемьдесят два года, — продолжала Даша. — Она на трёх автобусах приехала. Полтора часа тряслась, чтобы с сестрой проститься. А ей даже стула не нашлось.
— Так я же не могла всё предусмотреть. Она звонила, говорила — не приедет.
— Я не про тебя.
— А про кого?
— Про всех. Сорок человек сидели и жевали, а она стояла три минуты в дверях. И никто не встал. Вообще никто.
Людмила прислонилась к холодильнику. Холодильник был старый, «Минск», ещё материнский, гудел как трактор.
— Все думали, что встанет кто-то другой, — сказала она тихо.
— Ага. Все так думали. А тётя Зина стояла.
Тётя Валя уходила последней из гостей. Долго одевалась в коридоре, застёгивала пальто, искала перчатку, которая провалилась за тумбочку.
— Хорошо посидели, — сказала она Людмиле. — Тоська бы одобрила. Всё чинно, достойно.
— Спасибо, тёть Валь, что пришла.
— А как же не прийти. Сестра всё-таки.
Людмила закрыла за ней дверь и прислонилась к ней лбом. Гости разошлись. В квартире остались только она, Виктор, Даша и тётя Зина, которая всё ещё сидела в зале.
— Тёть Зин, может, переночуешь у нас? — предложила Людмила, войдя в комнату. — Поздно уже, темно, куда тебе ехать через весь город.
— Нет, милая. Поеду домой. Кот там некормленый, мяукает небось на весь подъезд.
— Тогда давай Витя тебя отвезёт. На машине быстрее.
— Ой, это же какой крюк. Не надо, доберусь.
— Тёть Зин, не обсуждается. Витя, заводи машину.
Виктор повёз тётю Зину на Выхино. Даша напросилась с ними — сказала, что хочет свежего воздуха, а на самом деле хотела убедиться, что тётя Зина нормально доедет до дома.
В машине было тихо. Виктор вёл молча, смотрел на дорогу. Тётя Зина дремала на заднем сиденье, привалившись головой к стеклу. Даша сидела рядом и думала.
— Деточка, — вдруг сказала тётя Зина, не открывая глаз.
— Да, тёть Зин?
— Спасибо тебе. За стул.
— Не за что.
— Нет, за что. Я же видела — никто не хотел вставать. Все сидели, как пришитые. А ты встала. Молодая такая, шестнадцать лет, и встала. Я запомню.
— Да ладно, тёть Зин, не надо.
— Запомню. — Она открыла глаза и посмотрела на Дашу. — Я потом на кладбище пойду, Тоське расскажу. Она тоже запомнит.
Даша отвернулась к окну, потому что не знала, что ответить.
Они довезли тётю Зину до подъезда, Виктор проводил её до квартиры на третьем этаже — лифта в доме не было, построили ещё при Хрущёве, когда пятиэтажкам лифты не полагались.
— Проходите, чаю попьём, — предложила тётя Зина.
— Спасибо, тёть Зин, нам ехать надо. В другой раз обязательно.
— Ну смотрите. Я всегда рада.
Кот, здоровенный рыжий котяра по имени Семён, выскочил в коридор и начал тереться о ноги хозяйки, урча как моторчик.
— Вот, видишь, соскучился, — сказала тётя Зина коту. — Сейчас покормлю, сейчас.
Даша и Виктор попрощались и вышли. Уже на лестнице Даша остановилась.
— Пап.
— Что?
— А почему никто не встал? Там же взрослые люди сидели. Умные, образованные. Почему никто?
Виктор помолчал, потирая переносицу.
— Не знаю, Даш. Наверное, каждый думал, что не его дело. Что кто-нибудь другой. Что он и так уже неудобно сидит, или устал, или ему нужнее.
— Но это же неправильно.
— Неправильно. Но так бывает.
Они спустились по лестнице и сели в машину. Обратная дорога была длинной, через пробки на Рязанском проспекте.
Людмила встретила их в коридоре.
— Довезли?
— Довезли, — кивнул Виктор. — До квартиры проводил. Кот её встретил.
— Слава богу. Я переживала.
Она посмотрела на дочь.
— Даш, иди поешь наконец. Я тебе блинов оставила.
— Не хочу.
— Как это — не хочу? Ты весь день не ела толком.
— Мам, я правда не хочу. Устала. Спать пойду.
Даша ушла в свою комнату, закрыла дверь. Людмила осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь.
— Что с ней? — спросил Виктор.
— Не знаю. Расстроилась из-за чего-то.
— Из-за чего?
— Я её спросила, зачем она на полу сидела. А она мне ответила, что не тётя Зина должна была стоять.
Виктор снял куртку, повесил на крючок.
— Она права, Люда.
— Знаю, что права. Но могла бы не так резко.
— А как?
— Не знаю. Помягче как-то. Я же мать.
— И что?
— Ничего. Ничего.
Людмила пошла на кухню — домывать посуду, которая громоздилась в раковине горой. Виктор включил телевизор в зале, там шли какие-то новости, но он не слушал — сидел на диване и смотрел в одну точку.
На следующий день позвонила тётя Валя.
— Людочка, хочу сказать: хорошо ты всё организовала. Тоська бы гордилась.
— Спасибо, тёть Валь.
— Только одно не поняла: зачем Дашка твоя на полу сидела в коридоре? Я когда уходила, видела — сидит у вешалки. Странно это, люди подумают невесть что.
— Ей и правда места не хватило. Она своё тёте Зине уступила.
В трубке повисла тишина.
— Какой тёте Зине? — переспросила тётя Валя.
— Нашей тёте Зине. Она пришла позже всех, мест уже не было. Даша встала и ей уступила.
— А-а-а, — протянула тётя Валя. — Ну да, правильно. Зина же старенькая совсем. Правильно Дашка сделала.
— Правильно.
— Ну ладно, не буду тебя отвлекать. Если что — звони.
Людмила положила трубку и долго сидела, глядя на телефон.
Дядя Гена позвонил через три дня.
— Люд, ты извини, хотел спросить: а что это за девчонка там была на поминках, которая на полу сидела? Родственница чья-то?
— Это моя дочь.
— Дашка? Твоя Дашка? Она же была маленькая совсем, я её помню.
— Ей шестнадцать, дядь Ген. Выросла.
— Надо же. А чего она на полу-то сидела?
— Место уступила тёте Зине.
— Какой тёте Зине?
— Дядь Ген, ты серьёзно? Тёте Зине, твоей сестре. Она пришла, когда мест уже не было. Даша ей своё уступила.
— А-а-а. Ну да, помню, Зина там была. Я думал, она раньше пришла.
— Она пришла последней.
— Ну ладно, молодец Дашка. Воспитала ты её хорошо.
Людмила хотела сказать, что она тут ни при чём, что Даша сама такая, что она сама на полу не сидела и никому места не уступала, но промолчала.
— Спасибо, дядь Ген.
Лена позвонила через неделю.
— Люд, я чего хотела сказать: там такое дело... Я сейчас тебе расскажу, только ты не сердись.
— Чего случилось?
— Мама мне сказала. Ну, тётя Валя. Она на поминках видела, как твоя Дашка на полу сидела, и говорит: это она тёте Зине место уступила.
— Да, уступила.
— А я, получается, стул из спальни бабушки взяла.
— Ну да. И что?
Лена замолчала. Людмила слышала в трубке её дыхание — тяжёлое, прерывистое.
— Мне неловко стало, — сказала Лена наконец. — Я же не знала, что тётя Зина придёт. Думала — ну стул, ну взяла. А оказалось, что для неё места не хватило из-за этого.
— Не только из-за тебя, Лен. Там все постарались.
— Да я понимаю. Но всё равно.
— И что ты хочешь?
— Не знаю. Извиниться хотела, наверное. Перед тётей Зиной. Только как-то неловко: здравствуйте, я тот человек, который занял стул, на котором вы могли бы сидеть.
— Не звони ей. Она и так всё поняла.
— Думаешь?
— Думаю.
Лена попрощалась и положила трубку. Людмила осталась сидеть на кухне, крутя в руках чашку с остывшим чаем.
В субботу Даша сказала, что хочет навестить тётю Зину.
— Зачем? — не поняла Людмила.
— Просто так. Проведать.
— Она тебе двоюродная бабушка, вы и виделись-то пару раз. С чего вдруг?
— Мам, ну хочу и хочу. Что, нельзя?
— Можно. Просто удивительно.
Даша съездила к тёте Зине на Выхино, провела у неё три часа. Вернулась вечером, тихая и задумчивая.
— Как она там? — спросила Людмила.
— Нормально. Кот у неё смешной. Разговорчивый.
— Кот разговорчивый?
— Ну да. Мяукает всё время, как будто рассказывает что-то. А тётя Зина ему отвечает.
— Понятно. И о чём вы с ней говорили?
— О бабушке. Ну, о прабабушке моей. О том, как они в детстве жили. Интересно было.
Людмила хотела спросить ещё что-то, но Даша уже ушла к себе.
Через месяц в семейном чате — том самом, который Лена завела в мессенджере, чтобы координировать приезды на кладбище — появилось сообщение от тёти Зины.
Вернее, от Даши.
«Привет всем. Это Даша. Тётя Зина попросила передать: в следующую субботу она едет к Антонине Павловне на кладбище. Кто хочет — присоединяйтесь. Встречаемся в десять у входа».
Первой ответила тётя Валя: «Приеду обязательно».
За ней — дядя Гена: «Тамара и я будем».
Потом — Лена: «Мы с Мишей тоже».
Людмила смотрела на сообщения и понимала, что что-то изменилось. Что-то сдвинулось в этой семье, где каждый привык думать только о себе. Где на поминках закончились стулья, и самой старшей досталось стоять в дверях.
— Мам, ты поедешь? — спросила Даша, заглядывая в комнату.
— Поеду.
— Тогда напиши в чат.
— Напишу.
В субботу у кладбища собрались двенадцать человек. Тётя Зина пришла первой — на этот раз её привёз Виктор. Она стояла у входа, опираясь на палочку, и смотрела на подъезжающих родственников.
Когда подошла тётя Валя, тётя Зина сказала ей:
— Ты, Валька, помнишь нашу Тоську молодой?
— Помню. Красивая была.
— Красивая. И добрая. И всегда о других думала. Я вот живу и думаю: она бы нас сейчас пожурила. За то, что все по своим углам сидим, только на поминки собираемся.
Тётя Валя промолчала.
— Давайте хоть иногда собираться, — продолжала тётя Зина. — Просто так. Чаю попить, поговорить. А то ведь помрём — и не узнаем друг друга.
— Давайте, — кивнула тётя Валя.
— Вот и хорошо.
Они пошли к могиле все вместе. Даша шла рядом с тётей Зиной, придерживая её под руку. Тётя Зина опиралась на палочку и шла медленно, но никто не торопил.
— Деточка, — сказала тётя Зина тихо, чтобы другие не слышали.
— Да, тёть Зин?
— Ты хороший человек. Не меняйся.
— Постараюсь.
— Вот и славно.
Они дошли до могилы. Положили цветы, постояли молча. Тётя Зина перекрестилась.
— Ну вот, Тоська, — сказала она негромко. — Теперь мы почаще приезжать будем. Всей семьёй.
Людмила стояла позади и смотрела на дочь, которая всё ещё держала тётю Зину под руку. Шестнадцать лет. Единственная, кто встал.
Единственная.