«Семейный повод». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 28
Озарение накрывает волной – внезапное, ослепительно яркое и на первый взгляд чудовищно нелогичное, – отчего у меня внутри всё сжимается в один тугой, ледяной ком, который колет изнутри острыми, неровными краями, вымораживая душу. От животного, примитивного страха слегка звенит в ушах, переходя в высокочастотный писк, а в глазах плывут и рвутся нервные, цветные пятна, мешая сосредоточиться.
«Но почему тогда он так просто, почти услужливо, даже с оттенком отеческой заботы, выпустил нас с Дашей в Китай? – пытаюсь рассуждать дальше, уже через силу, продираясь сквозь панический туман, цепляясь за обломки логики. – Не просто отпустил, а дал чёткие координаты. Назвал город и отель, где, по его словам, находится Воронцов. Казалось бы, протянул руку помощи. Вручил ключ к разгадке на блюдечке».
И тут же, без малейшей отсрочки, мозг, опережая сознание, выдавливает из себя страшный, но единственно возможный, железобетонный ответ. Он встаёт на своё место с глухим, окончательным щелчком, как затвор пистолета: «Да потому что это не помощь. Это – ловушка. Идеальная, выверенная до микрона, беспроигрышная. Я, глупая, слепая, доверчивая, своими собственными руками, по легальным, безупречным документам, вывезла Дашу из страны, из-под какой бы то ни было родной юрисдикции и защиты. Отрезала все пути к отступлению. И теперь, как послушный, предсказуемый курьер, везу её прямиком в лапы к тем, кто её искал. Они ждут нас в Хойчжоу. Встреча уже назначена, время рассчитано по минутам. Господи, как же я слепа, как же сразу не почуяла подвох в этой сладковатой, липкой удобности!..»
Самолёт с рёвом, сотрясающим всё нутро, отрывается от полосы, вжимая тело в кресло неумолимой силой инерции. Физическое давление лишь подчёркивает ощущение невыносимого груза вины и ужаса. Я сжимаю ладонь Даши и чувствую, как эта стальная труба с крыльями несёт нас не навстречу спасению, а в самое горнило беды, и остановить этот полет уже невозможно. Мурашки, бегущие по спине, превращаются в ледяные иглы, впивающиеся под кожу. Кажется, даже шум двигателей не может заглушить этот внутренний треск, сухой и отчётливый – звук ломающихся вдребезги последних иллюзий и слепого доверия. Тело сковывает мышечный порыв – вскочить, сорвать ремень, закричать стюардессе что есть мочи, чтобы всё остановили, развернули эту стальную птицу обратно, пока не поздно, пока под нами ещё родная земля, где хоть что-то понятно и есть хоть призрачный шанс на защиту. Но разум, уже переключившийся в режим холодного, почти машинного анализа, безжалостно просчитывает этот порыв до самого жалкого конца: меня сочтут буйной сумасшедшей, скрутят, усмирят наручниками, а Дашу отнимут у неадекватной, опасной спутницы и по прибытии передадут «ответственным лицам».
Самолёт с нарастающим гулом уже оторвался от взлётной полосы, ложась на крыло, забираясь всё выше в ледяную высь. В иллюминаторе огни родного города, такие уютные, обжитые и знакомые ещё минуту назад, стремительно тают, сползают вниз, превращаясь в жалкую россыпь одиноких, беспомощных блёсток, а затем и вовсе гаснут, поглощённые чернильной, абсолютно безразличной теменью ночного неба.
Авиалайнер несёт нас прочь от дома, от законов, от друзей, от любой возможной помощи. Назад дороги нет. Есть только путь вперёд, в предсказанную точку, в самую сердцевину ловушки. Я чуть крепче сжимаю в своей руке маленькую, тёплую ладошку Даши. Она уже погрузилась в детский, беззаботный сон, уткнувшись носиком в складку моего свитера, полностью доверяя мне и этому полёту в неведомое. Её кулачок инстинктивно сжимает того самого нелепого плюшевого Чебурашку с огромными печальными глазами. Этот талисман теперь кажется мне и трогательным символом и её абсолютной беззащитности, и того наивного, простого и доброго мира, который мы с ней безвозвратно потеряли, едва переступив ступив на борт самолёта.
«Спокойно, Маша, я Дубровский. Соберись! Не отступать и не сдаваться, – насильно, как молотом, вгоняю в себя старую, почти детскую отмычку от паники, заклинание, выученное из книг, где герои всегда находили выход даже из безвыходного положения. – Что-нибудь придумаем. Обязательно».
Но внутренний голос звучит чужим, раздвоенным, пугающе неуверенным и полным звенящей пустоты отчаяния. Он не верит сам себе. Потому что Дубровский был романтическим разбойником, действовавшим на своей территории, по своим, им же установленным правилам. А я – всего лишь случайная пешка в большой игре, заложница чужих обстоятельств, летящая в неизвестность на крылатой машине, управляемой чужими руками.
И тут, сквозь сгущающуюся панику, как луч прожектора сквозь туман, пробивается первая здравая, тактическая мысль. Острая, колющая, как осколок стекла. А если они ждут нас именно в Хойчжоу, в этом самом Crown Plaza… Значит, это место, где ловушка захлопнется. Туда ехать нельзя. Ни в коем случае. Это не цель, а западня, обозначенная на карте красным крестом.
Значит, весь план, вся хлипкая конструкция надежд должна перевернуться с ног на голову. Сейчас, пока мы заперты в этой летящей клетке, у меня есть несколько часов. Не чтобы придумать, как победить невидимого могущественного врага, а чтобы понять, как немедленно, сходу, не попасть в расставленные сети. Первый шаг яснее некуда: поменять маршрут сразу по прилёте. Не в Хойчжоу. Даже не в Гуанчжоу, куда ведут наши билеты и где нас, возможно, уже ждут в транзитной зоне.
Нужно раствориться, исчезнуть, испариться в многомиллионном, безликом муравейнике другого, случайного города, о котором у Княжина нет и не могло быть данных. Взять первый попавшийся внутренний рейс или сесть на поезд. Куда угодно. А потом… Потом, отдышавшись, нужно будет найти способ, как тень, выйти на Воронцова в обход всех официальных каналов, связей и указаний.
Если он, конечно, вообще жив. Если он, само собой, не является изначально частью этой же чудовищной, многоходовой схемы, где каждая фигура, даже та, что кажется спасением, на самом деле – хитрая ловушка.
Осторожно отпускаю Дашину лапку, достаю телефон, переводя его в авиарежим. Экран освещает моё лицо в темноте. Открываю заранее скачанные карты Китая и начинаю изучать провинцию Гуандун, ища в ней точки, максимально удалённые от Хойчжоу. Шэньчжэнь? Слишком близко, слишком очевидно. Чжухай? Макао через мост? Слишком контролируемо. Нужно куда-то вглубь, в менее туристические места, где двое русских не будут моментально замечены. Или… Или наоборот, в самое людное место в мире, где раствориться проще всего. Гонконг?..
Мысли скачут, как перепуганные зайцы. Но уже сам факт планирования, сопротивление, пусть и мысленное, возвращает крупицу самообладания. Страх никуда не делся, он лишь отступил на шаг, превратившись из парализующего ужаса в холодную, собранную бдительность.
Я глажу Дашу по волосам, глядя на её спокойное лицо. «Прости меня, малышка, – шепчу я мысленно. – Но наша игра только начинается. И правила в ней теперь диктуем не мы». И тихо, чтобы не разбудить девочку, начинаю набрасывать в заметках телефона обрывочный, безумный план побега, который должен родиться до того, как шасси коснутся посадочной полосы.
Во время долгого полёта, который растягивается во времени и пространстве, превращаясь в подвешенное, лишённое дня и ночи состояние, я методично строю и ломаю в голове планы. Да, прилетим мы только глубокой ночью, что всё осложняет – ночные улицы безлюднее, а тени длиннее. И конечно же, я сглупила. Колоссально, непростительно, поддавшись на эту авантюру. Не стоило Дашу брать с собой. В этом меня Княжин переиграл чисто и безоговорочно, использовав мою же привязанность к девочке, как идеальный рычаг. Оправдаться перед самой собой могу лишь одной слабой отговоркой: он бывший военный (это я нашла, буквально пара обрывочных строчек в глубине интернета, когда впервые услышала его фамилию), а значит, в делах стратегии, давления и манипуляций имеет огромный, отточенный годами опыт. Он мыслит категориями операций, где люди – всего лишь пешки или цели.
Значит, предстоит его как-то переиграть. Не силой, не прямым противостоянием – это заведомый проигрыш. Нужно действовать иначе. Против мужской, расчётливой хитрости включить то самое женское коварство, о котором столько говорят, но которое в реальной жизни так редко пускают в ход честные люди. У меня оно, если честно, в зачаточном, почти дилетантском состоянии. Никогда особой стервозностью или изощрённостью в интригах не страдала, предпочитая прямоту или молчаливый уход. Но инстинкты – вещь мощная. Даже маленькая, беззащитная мышка может в одно мгновение превратиться в опасного, отчаянного зверька, готового вцепиться в горло в десять раз более крупному хищнику, если дело касается защиты её потомства.
Даша, конечно, не моя кровь, не мой ребёнок. Но она… моя в каком-то глубинном, ответственном смысле, уж коли я взяла на себя смелость её опекать. Для меня это давно перестало быть просто функцией: накормить, одеть, спать уложить и сказку на ночь прочитать. Самая главная и самая страшная часть этой опеки – оберегать. И сейчас этот долг висит тяжким грузом.
Какой следующий шаг сделает Княжин? Чем дольше вглядывалась в мысленный образ его холодных, ничего не выражающих глаз, тем меньше во мне оставалось сомнений. Уж слишком как-то быстро, почти моментально, он согласился на наше с девочкой «спасительное» путешествие. Не препятствовал, не задавал лишних вопросов, а напротив – содействовал, вроде как из лучших побуждений. А на самом деле просто аккуратно подтолкнул в приготовленную яму.
Ладно, иду дальше по этой мрачной логике. Он наверняка уже позвонил своим сообщникам в Китай, и там нас с Дашей будут ждать. В гигантском, кишащем людьми аэропорту Пекина хватать не станут – слишком много посторонних глаз, толкотни и вездесущих камер видеонаблюдения. Там мы всего лишь сделаем пересадку, насмотревшись на вывески с иероглифами. Значит, постараются перехватить по дороге до конечного города, когда мы уже прибудем в Хойчжоу, уставшие и дезориентированные.
Сценарий там вырисовывается простой и потому особенно жуткий: такси, на котором мы поедем из аэропорта, можно будет «случайно» ударить другой машиной на пустынной ночной дороге. Водитель вынужден будет остановиться, ему пригрозят оружием или деньгами – неважно. Нас заставят выйти, а дальше… Дальше вариантов немного. От меня, как от ненужного, отработавшего своё и слишком много знающего свидетеля, постараются избавиться быстро и эффективно.
От таких рассуждений аж физический мороз пробегает по коже, заставляя содрогнуться. Я плотнее, почти с отчаянием, закутываюсь в тонкий плед, выданный стюардессой. Его искусственная шерсть не даёт настоящего тепла. Даша сидит в точно таком же, но ей, кажется, хорошо и уютно в этой иллюзии комфорта. Она маленькая, ловко забралась в кресло, сняв ботиночки и поджав под себя ножки. Я её накрыла, и теперь она спит, свернувшись калачиком, как маленький, беззаботный котёнок, крепко обняв своего плюшевого Чебурашку.
Смотрю на её припухшие от сна губы, на расслабленные ресницы, и в голове, вопреки всему, проскальзывает предательски-нежная мысль: «Вот бы мне такую дочку на самом деле… чтобы читать ей книжки не по обязанности, а по праву…» И сразу же, с внутренним щелчком, жёстко обрываю себя: «Не время раскисать и предаваться несбыточным мечтам! Соберись. Думай. Выживай».