Не родись красивой 61
Марина в душе благодарила мать, которая велела брать ей тёплые вещи. Сейчас они как нельзя кстати пригождались. Да и деньги, которые дал отец, очень были нужны, чтобы купить эту самую клеёнку.
Фуфайки за ночь высыхать не успевали, но другого варианта не было. Женщины ругались и просили коменданта раздобыть буржуйки. Впереди была зима, и с такой работой высушивать одежду и обувь было очень проблематично.
В общежитие завезли буржуйки. Начали топить печи. Запах, что стоял от высыхающей одежды, был тяжёлым, но на него никто не обращал внимания. Главное, лишь бы вещи были сухими.
Дожди тянулись серой полосой. Небо низко нависало над стройкой, и всё вокруг, доски, кирпич, земля, становилось одного цвета, глинисто-бурого. Грязь липла к сапогам, утяжеляла шаг, будто нарочно испытывала людей на прочность. Марина шла и думала, что, наверное, так и проверяется человек: не на словах, не на обещаниях, а вот здесь, в холоде, в сырости, в усталости, когда хочется только одного, чтобы всё это поскорее закончилось.
По вечерам общежитие наполнялось особым шумом. Женщины возвращались мокрые, уставшие, злые и одновременно оживлённые. Раздевались, развешивали фуфайки, штаны, портянки. Начинались разговоры. Марина слушала и ловила себя на том, что ей становится легче рядом с этими женщинами.
Марина думала о доме, о матери, о том, как та сейчас, наверное, крестится перед иконой и шепчет молитвы. Думала о Кондрате — сердце болезненно сжималось, но уже не так остро, как раньше. Эта боль тоже начинала притупляться, становиться частью её новой жизни.
Марина чувствовала, как растёт живот. Многие вещи становились маловаты, а работать в её положении было тяжело. Однако, она молчала и решила никому ничего не говорить до тех пор, пока женщины сами не заметят. И они заметили.
— Ты чего это, девка? Тяжёлая, что ли? — спросила Лидка. Маринка покраснела, опустила голову.
— Э, да ты чего? Родить собралась? — Галка от своих догадок даже присела. — Да на такой работе разве ж можно с пузом? — выпытывала она. — Ты зачем сюда приехала? Дитё сгубить?
Маринка молчала. Она чувствовала, как слёзы подступают к глазам.
— Ты кого обмануть хочешь, девка? Совсем без головы. И куда тебя теперь девать? – ахнула Лена.
Все взгляды обратились на Марину. Она расплакалась. Это были слёзы отчаяния и стыда,усталости и безвыходности положения.
— Да подожди ты, не реви, — женщины начали её успокаивать.
— Не реви, наша Лена что-нибудь придумает, — откликнулась Лидия.
— Начальству надо докладывать. Пускай переводят на какой-то лёгкий труд. Ладно, не плачь, - Лена подошла ближе к Марине, протянула платок. — На, вытирай слёзы и не реви. Стало быть, ты готовишься произвести на свет нового члена Советской страны. А коли так, плакать тут нечего. Потерпи немножко, я доложу начальству, а оно уж что-нибудь придумает.
Марина сидела, сгорбившись, сжимая в ладонях мокрый от слёз платок. Грудь её вздрагивала, дыхание сбивалось. Слова Лены доходили не сразу, будто сквозь вату, но в них было главное — её не гнали, не ругали, не кричали. Её жалели. Но от этого почему то становилось ещё тяжелее.
Женщины переглядывались между собой, кто-то качал головой, кто-то вздыхал, но в этих взглядах не было злобы. Скорее — усталое сочувствие, то самое женское понимание, которое рождается не из слов, а из прожитых бед.
— Ты бы сразу сказала, — тихо проговорила Галка, уже без насмешки. — Чего молчала-то?
Маринка подняла заплаканные глаза.
— Боялась… — выдавила она. — Думала, выгонят. Куда мне тогда?..
— Куда, куда… — пробурчала кто-то сзади. — Да никуда. Сейчас другое время. Не барщина.
Лена выпрямилась, будто приняв решение.
— Ладно, девки. Хватит причитать. Марину больше на верх не пускаем. Будешь внизу мусор убирать. А я к начальству схожу. Пусть решают.
— Эх, девка, девка, зачем же ты из деревни-то уехала? — спрашивала Лидия, когда они остались одни.
, От стыда уехала,, искренне признавалась Маринка. — Нам бы в деревне жизни не дали.
— Ну ничего, не ты первая, не ты последняя. Терпи.
Работа у неё теперь была иная. Она собирала мусор, носила лёгкие доски, иногда просто стояла около каменщиков и подавала инструменты. Часто отдыхала. И хотя ей было неловко сидеть, когда другие работали, Лена всякий раз одёргивала:
— Сиди. Тебе теперь геройствовать нечего. Тебе за двоих жить надо.
Эти слова, «за двоих», отзывались в Маринке странным теплом. Женщины о ней заботились, опекали.
Через два дня Марину перевели на кухню. "Будешь там помогать", — сказала ей Лена.
Тётя Клава, кухарка, на Маринку смотрела из-подлобья.
- Эх, девка, позор-то какой! — говорила она. - Как же это матери да отцу пережить?
Маринка не отвечала, она и сама понимала неоднозначность своего положения.
Работа на кухне шла иначе — тише, размереннее.
Тётя Клава, хоть и ворчала поначалу, оказалась женщиной неласковой только с виду. Маринка быстро уловила её порядок: где что лежит, когда воду подливать, как чистить овощи, чтобы отходов было меньше.
— Ты, гляжу, не белоручка, — однажды буркнула тётя Клава, наблюдая, как Маринка ловко управляется с котлами
Маринка ничего не ответила, только чуть улыбнулась. Эти слова были для неё похвалой.
Становилось легче не только телу, но и душе. Здесь не нужно было считать шаги до второго этажа, бояться оступиться, ловить на себе косые взгляды. Здесь пахло варёной картошкой, щами, паром от кипящей воды, и эти запахи были какими-то домашними, успокаивающими. Иногда Маринка ловила себя, что слушает, как булькает суп, и ей казалось, будто она снова у себя дома, на кухне, где мать хлопочет у печи.
Тётя Клава стала разговаривать с девчонкой, как с ровней. Рассказывала, как сама когда-то приехала в город, как тяжело было в начале.
— Главное, девка, от жизни не беги, — говорила она, мешая половником похлёбку. — Жизнь всё равно догонит. Лучше ей в глаза смотреть.
Иногда она давала Маринке советы — негромкие, но каждое слово Марина запоминала. Как беречь силы. Как не стыдиться того, что уже случилось, потому, что стыд сил не прибавляет. Как думать о будущем.
Маринка слушала и чувствовала, как внутри постепенно теплеет.
После сентябрьских дождей в октябре установилась сухая погода. Было тепло, но ветрено. Люди не считали это плохим знаком. Ветер высушивал дороги, и они стали проезжими. Осень считалась периодом для продажи излишков продукции и подготовки запасов на зиму.
Пётр с Анной подбивали итог года. Конечно, хлеба и овощей было выращено меньше, чем в прошлым году. Потому и на продажу осталось немного. Но на зиму заложили припасов с избытком и с учётом того, что картошка, морковь и свёкла потребуется не только им, но и нужно будет отвезти в город Марине.
Нюра вздыхала. Имя дочери отзывалось в сердце особенной болью — тихой, не кричащей, но постоянной. Мать представляла Маринку в городе: в чужих стенах, среди незнакомых людей, без тёплого слова. И всякий раз, перебирая овощи, она откладывала самые ровные, самые крепкие клубни — будто могла так, руками, защитить дочь от холода и нужды.
— Отвезём, — говорила она решительно. Как только дорога позволит, отвезём. Пусть знает, что дом у неё есть. Что не бросили.
Письмо принесли под вечер, когда в избе уже начинали сгущаться сумерки, а в печи ровно потрескивали дрова. Анна долго держала конверт в руках, не решаясь разорвать — будто боялась, что вместе с бумагой прорвётся и то тонкое, натянутое до предела спокойствие, которое она с таким трудом удерживала в себе все эти недели.
Почерк был Маринкин — неровный, торопливый, будто писала на коленке, украдкой, между делом. Анна узнала его сразу, ещё не видя слов. Сердце болезненно сжалось.
Она читала медленно, вслух.
«Работаю на стройке. Живу в общежитии. Всё у меня хорошо. Не беспокойтесь за меня. Женщины рядом хорошие, помогают. Ем в столовой, кормят хорошо.»
Слова были простые, скупые, как будто Марина нарочно не позволяла себе ничего лишнего — ни жалобы, ни тепла. Нюра видела за этими строчками куда больше, чем на бумаге. Видела тяжёлую работу, холодные ночи, усталость.
Слёзы потекли сами собой. Анна не пыталась их удержать. Они капали на бумагу, размывая буквы, и она поспешно промокала письмо краешком фартука, будто извиняясь перед дочерью за свою слабость.
—Ох, Маринка…, шептала она,, доченька ты моя…
Пётр долго молчал, сидел у стола, ковыряя ногтем засохшую смолу на доске. Потом не выдержал, цыкнул на жену, резко, по-мужски.
— Хватит, Нюра. Не надо тоску наводить. Пишет — жива, не пропала.
Нюра подняла на него покрасневшие глаза.
— Да как же не плакать-то, Пётр… Родная кровь ведь…
— А ты подумай иначе, — продолжал он уже тише, но твёрдо. — Не под забором сидит, не по миру ходит. Работает. Зарплату получила — сама пишет. Деньги в руках — это тебе не шутка. Деньги — это опора.
Он вздохнул, помолчал и добавил:
— Дочка у нас бойкая. Грамотная. Такие везде нужны. Глядишь, и вправду городской станет. Не хуже других.
Дорогие читатели, опубликован новый рассказ "Принц или настоящий мужчина" https://dzen.ru/a/aWNVGluMh35W5hAs