Шестьдесят восемь тысяч рублей. Именно столько стоила путёвка в санаторий. Людмила смотрела на цифры и думала: за тридцать лет брака она впервые тратила такие деньги на себя. Не на продукты для гостей, не на подарки, которые никто не оценит, не на новые шторы в гостевую комнату. На себя.
— Берёте? — спросила девушка за стойкой турагентства.
— Беру.
А ведь ещё неделю назад она и представить не могла, что способна на такое.
Всё началось с зимних сапог. Людмила как раз доставала их из шкафа, когда муж зашёл на кухню с тем особенным видом, который она научилась распознавать за годы. Сейчас скажет что-то, от чего у неё испортится настроение.
— Лёша звонил, — сказал Геннадий, наливая себе чай. — Они с Ириной приедут к нам на праздники. Тридцатого, как обычно.
— Как приедут? Мы же договорились, что в этом году они нас принимают.
— Не могут. Ремонт затянулся.
— Гена, они в октябре закончили. Ирина мне сама фотографии новой кухни присылала.
— Значит, что-то ещё. Я не вникал. — Он отмахнулся так легко, будто речь шла о пустяке. — Мама тоже будет, заберём её двадцать девятого.
Сапоги выпали из рук Людмилы и глухо стукнулись о пол. В голове уже выстраивался список: закупить продукты, приготовить минимум пять блюд, достать запасное постельное бельё, которое ещё нужно перестирать.
— Гена, мы можем хоть один год провести праздники вдвоём? Я так вымоталась на работе, сил вообще нет.
Муж посмотрел на неё с укором, как на капризного ребёнка:
— Люда, это семья. Лёшка — мой брат, мама нас ждёт целый год. Не понимаю, что тебя не устраивает.
— Меня не устраивает, что я потом неделю в себя прихожу.
— Преувеличиваешь. Подумаешь, немного суеты. Зато всем весело.
Всем. Это слово кольнуло где-то под рёбрами. Всем весело — кроме неё.
Людмила точно знала, что весело всем, кроме неё, потому что каждый Новый год проводила на ногах. Свекровь Антонина Павловна приезжала с замечаниями к любому блюду и претензиями к чистоте квартиры. Брат Геннадия Алексей с женой Ириной располагались как у себя дома, занимая единственную свободную комнату и ванную по два часа каждое утро.
— Людочка, а почему мясо такое жёсткое? — спрашивала свекровь каждый год с неизменным разочарованием в голосе. — Ты его сколько тушила?
— Четыре часа, Антонина Павловна.
— Странно. У меня всегда мягче выходило.
Ирина кивала, соглашаясь со свекровью, хотя сама за все годы ни разу даже салат не порезала. Геннадий с братом сидели в гостиной, обсуждали футбол и политику. На кухню муж выходил только с одним вопросом: «Когда уже будет готово?»
— Устала ты, что ли, от жизни совсем? — спросил он после разговора с братом. — Раньше нормально справлялась, а теперь каждый раз начинаешь.
— Раньше мне было сорок пять. А теперь пятьдесят три. И да, я устала. На работе аврал, дома готовить на пятерых.
— Мама почти не ест.
— Она не ест, но готовить нужно много. И убирать. И стирать. И гостей занимать.
— Вот я и занимаю, а ты только на кухне торчишь.
Людмила хотела сказать, что занимать гостей с рюмкой в руке и разговорами про хоккей — это не совсем то же самое, что с шести утра стоять у плиты. Но промолчала. Этот разговор она вела много раз. Он никуда не вёл.
На следующий день коллега Наташа встретила её новостью:
— Тебя шеф искал. Срочная командировка в Казань, с двадцать восьмого по третье. Там что-то с документами, нужно разбираться на месте.
Людмила работала главным бухгалтером в строительной компании и командировки не любила. Но сейчас слово «командировка» прозвучало как спасение.
— Там праздничная надбавка будет, всё-таки Новый год, — сказал шеф, когда она зашла к нему. — Вы не против?
— Совершенно не против.
Он даже удивился такому энтузиазму.
Вечером она сообщила мужу, стараясь не выглядеть слишком счастливой:
— Гена, меня в командировку отправляют. С двадцать восьмого по третье.
— В смысле? У нас гости.
— Производственная необходимость.
— Откажись.
— Как? Это работа.
— Скажи — семейные обстоятельства.
— Я не буду врать начальству из-за того, что твой брат приезжает.
Геннадий замолчал. Она видела, как он лихорадочно ищет выход.
— Ладно. Позвоню Лёше, пусть раньше приедут. Ты успеешь всё приготовить и уедешь.
— Не успею. Я до двадцать седьмого на работе.
— Ну хотя бы стол накроешь. А мы разогреем.
Людмила смотрела на мужа и не могла понять: он серьёзно или издевается?
— То есть я должна ночью готовить, чтобы вы потом разогревали?
— А что такого? Всё в холодильник уберёшь.
Она согласилась, потому что деваться было некуда. Командировка хотя бы освобождала от самого мучительного: сидеть за столом со свекровью и выслушивать, как правильно готовить мясо.
Двадцать пятого после работы — продукты. Двадцать шестого весь вечер — голубцы и холодец. Двадцать седьмого утром позвонила Наташа:
— Командировка отменяется. Из Казани сами приедут, им проще документы сюда привезти.
Людмила положила трубку и несколько минут сидела, не двигаясь. Потом позвонила шефу.
— Да, всё отменилось. Извините за суету. С наступающим вас.
Она долго смотрела на телефон. В груди разрасталась какая-то тяжёлая, душная пустота. Как будто отняли последнюю надежду.
Геннадий обрадовался так, словно выиграл в лотерею:
— Ну вот, всё само решилось! Сейчас Лёшке перезвоню.
— Гена, я не хочу.
— Чего?
— Не хочу опять всех принимать.
— Хватит капризничать. Один раз в год родню принять.
— Один раз в год по пять дней. Это почти неделя.
— Какая каторга, не смеши. У тебя работа сидячая, а тут хоть движение.
Людмила встала и ушла в спальню. Легла, уставилась в потолок.
Если она сейчас ничего не сделает, следующие пять дней превратятся в ад. А потом целый год будет вспоминать, как опять не смогла отстоять своё право просто отдохнуть.
В груди что-то щёлкнуло. Как будто сломался какой-то внутренний замок, который держал её все эти годы.
Двадцать восьмого декабря она взяла отгул. Доехала до центра и зашла в турагентство.
— Мне нужен тур на Новый год. С тридцатого по третье. Один человек.
Девушка за стойкой подняла брови:
— Один? Без семьи?
— Без семьи.
Санаторий в Кисловодске. Пять дней, полный пансион, процедуры включены.
— Шестьдесят восемь тысяч, — предупредила девушка.
Людмила вспомнила, сколько потратила на продукты за последние дни. Почти пятнадцать тысяч. А ещё будут подарки, которые забудут через час, и моющие средства, которые закончатся за один вечер уборки.
— Беру.
Руки дрожали, когда она вводила пин-код. Но она ввела.
Дома она положила распечатанный ваучер на кухонный стол и ушла в спальню собирать чемодан.
Геннадий пришёл вечером:
— Ты куда это?
— В Кисловодск. Санаторий. Купила путёвку.
— Какой санаторий? Люда, перестань. Послезавтра гости.
— Я знаю. А я уезжаю завтра.
Он сел на край кровати и уставился на неё так, будто она сообщила о желании улететь на Марс.
— Ты хочешь сказать, что бросаешь меня с гостями и едешь отдыхать?
— Именно так.
— Людмила, ты в своём уме? Как я их приму? Что я скажу?
— Правду. Что жена устала и уехала в санаторий.
— Какую правду? Что ты от меня сбежала?
Она посмотрела ему в глаза. Впервые за долгое время — прямо, не отводя взгляда:
— Не от тебя, Гена. От готовки, уборки, от постоянного обслуживания твоих родственников. Я не сбежала. Я решила отдохнуть. Впервые за тридцать лет.
Следующий час он пытался её переубедить. Все аргументы: «мама расстроится», «что люди скажут», «мы тридцать лет вместе».
— Ты никогда так себя не вела.
— Потому что тридцать лет терпела.
— А теперь что, терпение лопнуло?
— Именно.
— Почему раньше не сказала?
— Говорила. Ты не слышал.
Он задумался. Она видела, как он пытается вспомнить.
— Я всегда говорил, что помогу.
— Гена, за тридцать лет ты ни разу не приготовил новогодний стол. Ни одного салата.
— Я работаю.
— Я тоже работаю. И готовлю. И убираю. И твою маму развлекаю, пока ты с братом сидишь.
— Мама тебя любит.
— Мама меня критикует. Это разные вещи.
К ночи он понял: путёвка оплачена, билеты куплены, чемодан собран. Она не передумает.
— Что мне делать? — спросил он почти жалобно.
— Готовить. Голубцы и холодец в морозилке. Остальное купишь или закажешь доставку.
— А бельё?
— В шкафу. Застелишь. Комнату пропылесосить — двадцать минут.
Он смотрел на неё так, будто она предлагала в одиночку построить космический корабль.
— Я не справлюсь.
— Справишься.
Двадцать девятого он довёз её до вокзала. Молча. На прощание она поцеловала его в щёку:
— С наступающим. Позвони, как устроитесь.
Поезд тронулся. За окном поплыли огни. И Людмила вдруг почувствовала, как что-то отпускает внутри. Какой-то узел, который она носила в себе годами, не замечая.
Она откинулась на спинку кресла и улыбнулась. Впервые за очень долгое время.
Первый звонок — тридцатого, в обед:
— Люда, я не понимаю, как делать оливье.
— В интернете посмотри.
— Там сто разных рецептов.
— Выбери любой.
— А горошек какой?
— Обычный зелёный. В банке.
Разговор длился сорок минут.
Вечером — второй звонок:
— Мама приехала. Спрашивает, где ты.
— А ты что сказал?
— Что в санатории. Она недовольна. Хочет с тобой поговорить.
— Гена, я отдыхаю.
— Она меня съест.
— Это твоя мама. Договоритесь.
В трубке возник голос свекрови:
— Людмила, что за фокусы?
— С наступающим вас, Антонина Павловна. Я нездорова, врачи настояли на санатории.
— Какие врачи? Ты здоровая как лошадь.
— Давление скачет. Нужен покой.
— А готовить кто будет?
— Геннадий. Или закажете доставку.
Свекровь начала что-то возмущённо говорить, но Людмила попрощалась и положила трубку. Сердце колотилось. Раньше она никогда так не делала.
Тридцать первого звонков было пять.
Первый: «Я сжёг курицу».
Второй: «Ирина говорит, что салат пересолен».
Третий: «Мама плачет».
Четвёртый: «Лёшка смеётся над моей сервировкой».
Пятый, уже за полночь: «С Новым годом. Мы справились. Но это был кошмар».
Людмила поздравила мужа и выключила телефон. Она сидела в холле санатория, где играла тихая музыка и танцевали пожилые пары. За соседним столиком — женщина её возраста.
— Тоже одна? — спросила та.
— Тоже.
— От мужа сбежала?
— От его родственников.
Женщина рассмеялась:
— Я сюда третий год езжу. Муж сначала злился, теперь привык. Говорит, без меня даже проще — заказывают готовое и никто не ворчит, что мало съели.
Людмила смотрела на неё и думала: значит, она не одна такая. Значит, это нормально — хотеть отдохнуть.
Первого января Геннадий не звонил. Вечером она набрала сама:
— Как вы?
— Нормально, — буркнул он. И вдруг добавил другим тоном: — Ирина приготовила завтрак. Мама помыла посуду.
— Серьёзно?
— Они, оказывается, умеют.
— Надо же.
— Люда... Я понял.
— Что?
— Что ты устала. По-настоящему устала. Я только сейчас это понял, когда сам два дня на кухне провёл.
— Два дня — это немного.
— Хватило. Теперь понимаю, почему ты после праздников лежала пластом.
Она молчала. В горле стоял ком. Тридцать лет. Тридцать лет потребовалось, чтобы он это сказал.
Второго января позвонила Ирина:
— Людмила, это я. Гена рассказал, почему ты уехала. Хотела извиниться.
— За что?
— За то, что мы каждый год приезжали и ничего не делали. Я как-то не думала. Казалось, тебе самой нравится готовить.
— Мне не нравится готовить на пятерых после рабочей недели.
— Понимаю. В следующем году приглашаем к себе. Или в ресторан все вместе.
— Спасибо, Ира.
Людмила положила трубку и подняла брови. Вот уж чего не ожидала.
Третьего она собирала чемодан. Пять дней пролетели мгновенно. Она выспалась, погуляла по парку, подумала о жизни.
Было ли стыдно? Немного. Где-то внутри сидело чувство, что она поступила неправильно. Но его заглушало другое, сильнее: она наконец сделала что-то для себя. Впервые за тридцать лет.
Геннадий ждал на перроне с цветами. Выглядел виноватым.
— Как отдохнула?
— Хорошо. А вы?
— Выжили. С трудом.
В машине он молчал. Потом заговорил:
— Люда, я много думал. Ты права. Я... привык. И мама привыкла, и Лёшка с Ириной. А ты молчала.
— Не молчала. Ты не слышал.
— Теперь услышал.
Дома было относительно чисто. Посуда вымыта, мусор вынесен. На столе — коробка с недоеденным тортом и записка: «Людмила, спасибо за терпение. Ира».
— Свекровь тоже написала? — пошутила она.
— Мама уехала. Сказала, что ты её обидела. И что теперь будет отмечать у себя и всех приглашать к себе.
— Отлично. Значит, поедем к ней.
Геннадий вдруг улыбнулся:
— А может, и не поедем. Может, останемся дома. Вдвоём. Закажем готовое, как нормальные люди.
— Это было бы идеально.
Вечером они пили чай на кухне. Геннадий рассказывал, как перепутал количество майонеза в оливье, как брат смеялся над его нарезкой, как свекровь трижды переставляла тарелки на столе.
— А Ирина правда готовила?
— Готовила. Яичницу, бутерброды с сыром. И полуфабрикаты разогревала.
— Целый повар.
— Не смейся. Для них это был подвиг.
Людмила смотрела на мужа. Что-то изменилось. Не глобально, может, не навсегда. Но он впервые посмотрел на неё не как на обслуживающий персонал. Как на человека, который тоже устаёт.
Через неделю позвонила свекровь. Долго выговаривала про «позор» и «эгоизм».
— Антонина Павловна, — сказала Людмила, — я вас уважаю. Но если вы ещё раз назовёте меня эгоисткой за то, что я пять дней отдохнула после года работы, я положу трубку.
Свекровь замолчала. Сухо попрощалась.
— Обиделась, — констатировал Геннадий.
— Знаю.
— Может долго обижаться.
— Переживу.
К февралю свекровь оттаяла. Снова звонила по воскресеньям, про санаторий не вспоминала. Ирина писала в общий чат и даже прислала рецепт простого печенья.
А на двадцать третье февраля Геннадий подарил Людмиле сертификат в спа-салон.
— Чтобы отдыхала не только на Новый год.
Она взяла сертификат. К горлу подкатил ком. Не от радости — от горькой иронии. Тридцать лет потребовалось. Тридцать лет и один побег.
— Спасибо, — сказала она.
И пошла на кухню готовить ужин. Потому что праздничный стол сам себя не накроет, даже в обычную пятницу.
Но в следующий Новый год она точно никуда бежать не станет. Потому что не придётся.
Или придётся.
Жизнь — штука непредсказуемая. Иногда нужно просто уехать в Кисловодск, чтобы тебя наконец заметили.