Слово ударило её как пощёчина. Хотя никто не бил. Просто муж на балконе сказал брату:
— Да нормально всё. Катька удобная. Не скандалит, не выносит мозг. Мать довольна. Мне и хорошо.
Удобная.
Катя стояла в коридоре с грязными тарелками в руках. У неё не закружилась голова. Не ёкнуло сердце. Просто стало очень тихо внутри. Как будто кто-то выключил звук во всём мире.
Пять лет. Пять лет она старалась.
А началось всё красиво. Серёжа привёл её знакомиться с семьёй, когда Катя ещё носила длинные волосы и верила: если очень постараться — все полюбят. Она была готова стараться.
— Мама у меня строгая, но справедливая, — предупреждал Серёжа. — Просто покажи, что ты хорошая, и всё будет нормально.
Катя показывала. Помогала на кухне. Не спорила. Соглашалась. Валентина Семёновна давала советы — Катя записывала в блокнот, как прилежная ученица. Золовка Лена критиковала — Катя виновато кивала. Серёжа был доволен:
— Видишь, мама тебя уже хвалит. Говорит, что ты умница.
Катя радовалась. Ей казалось — это и есть семья. Настоящая. Большая. Та, которой у неё никогда не было.
Она ошибалась.
Свекровь приезжала раз в месяц. Катя мыла пол перед самым приездом, стирала шторы, доставала хорошую посуду из серванта. Готовила с вечера: котлеты, голубцы, тушёную капусту. То, что Валентина Семёновна любила.
— Хорошо ты мясо делаешь, — кивала свекровь, оглядывая накрытый стол. — Серёжа не похудел, значит, кормишь.
Катя улыбалась. Внутри думала: я что, конюх при лошади, чтоб за упитанность мужа отчитываться?
— Спасибо. Стараюсь.
Золовка Лена приезжала реже, но метко. Каждый раз находила повод прокомментировать. Катины джинсы были то слишком обтягивающими, то слишком широкими. Стрижка — слишком короткой для замужней женщины. Работа — слишком нервной. Зарплата — слишком маленькой.
— А вот моя Светка уже в школу пошла, отличница растёт, — рассказывала Лена за чаем, поглядывая на Катин плоский живот. — У вас-то с детьми как? Не затягиваете?
Катя вежливо молчала. Серёжа отделывался привычным:
— Не торопимся пока.
Они и правда не торопились. Вернее, Серёжа не торопился. Катя хотела ребёнка давно, но каждый раз, когда заводила разговор, муж отмахивался:
— Давай ещё годик подождём. Квартиру доделаем. Машину поменяем. Потом спокойно займёмся.
Квартиру доделали. Машину поменяли. Потом начался ремонт у его родителей. Потом дача. Потом ещё что-то. Всегда находилось «потом».
Катя привыкла ждать. Она вообще ко многому привыкла.
В ноябре началась предновогодняя суета. Валентина Семёновна решила собрать всех вместе — у себя дома, большим застольем. Серёжа с братом Димой должны были помочь с организацией. Жёны — с готовкой.
— Только без этих ваших новомодных салатов, — распоряжалась свекровь по телефону. — Всё по-простому. По-нашему. Как мама учила.
Катя приехала накануне тридцатого декабря. Чистила картошку три часа подряд — пальцы онемели. Резала оливье мелкими кубиками, как требовала Валентина Семёновна. Жарила мясо. Лена крутилась рядом и находила, к чему придраться:
— Ты лук слишком крупно нарезала. Масло у тебя горит, не видишь? Тесто надо было раньше замесить, теперь не успеет подойти.
Катя молчала. Терпела. Улыбалась до боли в скулах.
Тридцать первого вечером собрались все. Валентина Семёновна — во главе стола, как королева. Серёжа с Димой — по бокам. Лена с мужем — напротив Кати.
— Ну что, дети, с наступающим вас, — поднимала бокал свекровь. — Живите дружно, не ссорьтесь, берегите семью. Семья — это главное.
Катя улыбалась. Пила шампанское. Ела салат, который резала до мозолей на ладонях. Никто не спросил, вкусно ли ей. Никто не сказал спасибо.
После полуночи мужчины вышли на балкон покурить. Катя убирала со стола. Валентина Семёновна с Леной остались в зале — обсуждали дальних родственников. Катя носила грязные тарелки на кухню и слышала обрывки разговора:
— А Светка-то у меня умница растёт... — Хорошая девочка, вся в тебя... — А эти-то что? Так и будут без детей сидеть?
Катя замерла у балконной двери. Не специально. Просто остановилась. И услышала.
Голос Димы, развязный от выпитого:
— Ну как, брат, доволен супружеской жизнью? Не жалеешь?
И Серёжа. Её Серёжа. С усмешкой:
— Да нормально всё. Катька удобная. Не скандалит, не выносит мозг. Мать довольна. Мне и хорошо.
Удобная.
Как тапочки. Как старый диван. Как вещь, которую не замечаешь, пока она на месте.
Катя медленно поставила тарелки на кухонный стол. Вытерла руки о фартук. Открыла дверь на балкон.
Серёжа с Димой обернулись. Увидели её лицо — и разом замолчали. Дима торопливо затушил сигарету и юркнул в комнату. Серёжа остался. Смотрел растерянно, как нашкодивший ребёнок.
— Удобная, значит?
Голос у Кати был ровный. Слишком ровный.
Серёжа попытался улыбнуться:
— Кать, ты не так поняла. Я же не в плохом смысле...
— Я поняла правильно.
— Ну чего ты? Я не со зла сказал. Просто Димка спросил, вот я и ответил первое, что в голову пришло...
— Пять лет, Серёж.
Катя шагнула к нему. Он невольно отступил.
— Пять лет я стараюсь, чтобы твоя мама меня приняла. Чтобы твоя сестра хоть раз не ткнула носом в то, что я делаю неправильно. Я чищу картошку до кровавых мозолей. Я улыбаюсь, когда хочется послать всех к чёрту. Я молчу, когда хочется кричать. А ты даже не заметил. Ни разу.
— Кать, ну при чём тут это...
— При том, что за пять лет ты ни разу не сказал «спасибо». Ни разу не спросил, как я себя чувствую в этом доме. Ты просто сказал «удобная». Как про мебель.
Серёжа потянулся обнять её. Катя отстранилась.
— Не надо. Просто не надо.
Она ушла в комнату. Легла на диван. Закрыла глаза. Вокруг гремели салюты, кто-то смеялся, Валентина Семёновна громко желала всем здоровья.
Катя лежала и думала: вот оно. Вот что я значу для него. Функция. Удобная функция.
Они не развелись.
Катя сама удивилась. Могла уйти. Могла хлопнуть дверью. Собрать вещи. Вернуться к маме. Начать всё сначала.
Но не ушла.
Просто перестала стараться.
Валентина Семёновна приехала в январе — без предупреждения, как обычно. Катя не мыла пол. Не стирала шторы. Не доставала хорошую посуду. Приготовила то, что сама хотела: макароны с сыром.
— Катя, а что на обед будет? — спросила свекровь, оглядывая непривычно неприбранную квартиру.
— Макароны в холодильнике. Разогреешь, если проголодалась.
Валентина Семёновна открыла рот. Закрыла. Посмотрела на сына. Серёжа пожал плечами — сам не понимал, что происходит.
Лена позвонила в феврале. Пригласила на день рождения Светки.
— Мы не придём, — сказала Катя ровным голосом. — У меня работа.
— Так это же воскресенье, — растерялась золовка.
— Да. Но я устала. Хочу отдохнуть дома. Передавай Светке поздравления и подарок.
Повесила трубку. Серёжа смотрел с немым вопросом.
— Что? — спросила Катя.
— Ничего. Просто... непривычно.
— Привыкай.
Серёжа злился первые недели. Ходил мрачный. Хлопал дверьми. Спрашивал с вызовом:
— Что с тобой происходит?
— Ничего особенного. Просто живу, как мне удобно.
— Мать обиделась. Звонила, жаловалась. Лена вообще не понимает, что случилось.
— А я пять лет не понимала, зачем мне нужно делать вид, что меня всё устраивает. Теперь понимаю.
— Так что теперь — ты против моей семьи?
Катя оторвалась от книги. Посмотрела на мужа спокойно:
— Я не против. Я просто больше не буду притворяться. Если тебе нужна функция — ищи в другом месте. А если жена — то вот она я. Настоящая.
Серёжа не искал. Ходил потерянный. Как человек, у которого сломался привычный прибор, а инструкции по ремонту не существует.
В марте они ехали в машине. Молча. Катя смотрела в окно на серые весенние улицы. Серёжа вёл, сосредоточившись на дороге. Прошло минут десять. Потом он сказал — тихо, не отрывая взгляда от дороги:
— Прости.
Катя повернулась:
— За что именно?
— За то, что сказал тогда. На балконе. Про удобную. Я правда не думал, что это обидно. Мне казалось — это комплимент. Что с тобой легко, спокойно...
— Теперь думаешь?
— Думаю. Много думаю. Каждый день.
Катя кивнула. Отвернулась к окну. Больше ничего не ответила. Но внутри что-то дрогнуло. Маленькая трещина в стене, которую она выстроила.
К апрелю что-то начало меняться.
Серёжа стал помогать с уборкой. Не потому что она попросила. Сам. Мыл посуду после ужина. Выносил мусор без напоминаний. Спрашивал, что Катя хочет посмотреть вечером. Не включал сразу футбол — ждал её ответа.
Валентина Семёновна стала приезжать реже. И — странное дело — звонила заранее. Спрашивала, удобно ли. Не требовала, не ставила перед фактом.
Лена перестала давать советы. Просто болтали по телефону. О погоде. О работе. О ерунде. Нормально. Без подколок. Без напряжения.
— Ты какая-то другая стала, — сказала однажды золовка. Не с осуждением — с интересом.
— Да. Наверное.
— И как тебе так?
— Лучше. Намного лучше, чем раньше.
Лена помолчала. Потом призналась:
— Знаешь, мне тоже. С тобой теперь проще разговаривать. Раньше ты всё время как будто чего-то ждала. Одобрения, что ли. Неуютно было.
Катя усмехнулась. Вот, значит, как это выглядело со стороны.
В мае Серёжа предложил съездить на море. Вдвоём. Без родителей. Без сестры. Без советов и контроля.
— Просто ты и я, — сказал он. — Как раньше. Помнишь, как было?
Катя помнила. Когда они только встречались. Когда Серёжа смотрел на неё, а не оглядывался на реакцию мамы. Когда ей не нужно было притворяться кем-то другим.
— Хорошо, — согласилась она. — Поехали.
Они улетели в Турцию. Лежали на пляже. Катя читала книгу под шум волн. Серёжа смотрел на горизонт.
— Я думал, ты уйдёшь, — сказал он вдруг, не поворачивая головы. — После Нового года. Думал — всё, конец.
— Я тоже так думала.
— Почему осталась?
Катя отложила книгу. Посмотрела на мужа — загорелого, расслабленного, совсем не похожего на того напряжённого человека из января.
— Не знаю. Наверное, потому что поняла: уходить надо было не от тебя. Надо было уходить от той Кати, которая всем угождала. Которая боялась не понравиться. Которая думала, что любовь нужно заслужить.
— И ушла?
— Ушла. От неё — ушла.
Серёжа помолчал. Потом сказал тихо:
— Мне эта Катя нравится больше. Эта — настоящая.
— Мне тоже.
Летом приехала Валентина Семёновна. С чемоданом. На неделю. Позвонила за три дня — спросила, можно ли.
Катя не паниковала. Не драила квартиру как одержимая. Не составляла меню на семь дней вперёд. Просто жила.
Свекровь вошла, огляделась. На журнальном столике — Катина книга, раскрытая на середине. На полу — Серёжины кроссовки. На кухне — немытая кружка от утреннего кофе.
— Ну и бардак у вас, — покачала головой Валентина Семёновна. Но без привычного яда в голосе. Скорее — с удивлением.
— Живём, — спокойно ответила Катя. — Чай будешь?
Свекровь моргнула. Раньше Катя кинулась бы оправдываться. Извиняться. Суетиться. А сейчас — просто предложила чай.
— Буду, — кивнула Валентина Семёновна.
Они сидели на кухне. Пили чай с печеньем. Разговаривали. Не о том, правильно ли Катя моет пол. Не о том, когда уже внуки. О книгах. О сериалах. О ценах на даче. Просто — о жизни. Как нормальные люди.
— Ты изменилась, — сказала свекровь, допивая вторую чашку.
— Да.
— И как тебе?
— Хорошо. По-настоящему хорошо.
Валентина Семёновна поставила чашку. Посмотрела на невестку — внимательно, будто впервые увидела.
— А мне, знаешь, тоже лучше. Раньше ты вечно как на иголках сидела. Улыбаешься, а в глазах — страх. Неприятно было, если честно. Думала — не любит она нас, вот и напрягается. Терпит из вежливости.
Катя усмехнулась горько:
— Я слишком сильно старалась понравиться. Хотела, чтобы приняли. Чтобы полюбили.
— Дурочка, — беззлобно сказала свекровь. — Любят не за старания. Любят просто так. Либо любят — либо нет. Заслужить нельзя.
Осенью, вечером, Серёжа вошёл на кухню. Катя помешивала суп, думала о своём.
— Давай попробуем, — сказал он. — С ребёнком.
Катя замерла с ложкой в руке. Медленно повернулась. Не поверила.
— Серьёзно?
— Серьёзно. Я готов. Если ты ещё хочешь.
Катя выключила плиту. Оперлась о столешницу. Столько лет ждала этих слов.
— А если я скажу, что теперь не уверена? Что мне нужно подумать?
Серёжа не вспылил. Не обиделся. Просто пожал плечами:
— Тогда подумаешь. Я подожду. Не тороплю.
Катя смотрела на него. На этого нового Серёжу, которого узнавала заново. Который научился ждать. Который научился спрашивать.
— Хочу, — сказала она. — Давай попробуем.
Зимой Катя поняла, что беременна.
Тест показал две полоски утром, в ванной, пока Серёжа ещё спал. Она сидела на краю ванны и смотрела на эти полоски — яркие, чёткие, настоящие.
Не сразу сказала мужу. Ходила два дня, носила эту тайну внутри. Боялась. Не его реакции. Боялась, что всё вернётся. Советы. Критика. Вечное «а вот я в твоём возрасте». Боялась снова стать удобной — только теперь ещё и с ребёнком.
Но всё-таки сказала. Вечером, когда ужинали.
Серёжа замер с вилкой в руке. Потом отложил её. Встал. Обнял Катю — крепко, долго, молча. Она уткнулась ему в плечо и вдруг заплакала. Сама не поняла почему.
— Я вчера с мамой говорил, — сказал он, не отпуская её. — Она спросила, когда внуков ждать. Знаешь, что я ответил?
— Что?
— Сказал: когда Катя решит. И решит ли вообще — тоже она. Не мы.
— И что мама?
— Сказала: правильно. Это ваша жизнь. Живите как вам хорошо.
Катя отстранилась. Вытерла слёзы. Рассмеялась:
— Удобно. Теперь мне наконец-то удобно.
Серёжа не понял шутки. Но улыбнулся. Этого было достаточно.
К декабрю живот уже заметно округлился. Катя ходила осторожно, берегла себя. Но не пряталась. Не боялась.
Валентина Семёновна приехала помочь с подготовкой к Новому году. Катя не отказалась. Но и выслуживаться не стала.
— Я картошку почищу, — сказала свекровь, закатывая рукава. — А ты сядь, отдохни. Тебе сейчас нельзя на ногах много стоять.
— Спасибо.
И это «спасибо» было другим. Не заискивающим. Просто — благодарным.
Лена приехала с подарками для будущего племянника. Пакеты с кофточками, ползунками, погремушками.
— Вот, набрала всякого, — смущённо сказала золовка. — Не знаю, угадала ли с размерами...
— Красиво. Спасибо.
Лена улыбнулась:
— А я думала, ты скажешь, что не то купила. Что тебе такое не нравится.
— Зачем? Мне правда нравится.
Они посмотрели друг на друга. И обе поняли — что-то изменилось. Не только в Кате. Во всех них.
Новый год встречали большой семьёй. Валентина Семёновна — во главе стола. Серёжа с Димой шутили, вспоминали детские истории. Лена рассказывала про Светкины школьные успехи. Катя слушала. Улыбалась. Ей было спокойно. По-настоящему спокойно — впервые за эти годы.
После полуночи Серёжа вышел на балкон. Постоял у перил, глядя на фейерверки. Катя накинула куртку и вышла следом.
— Холодно, иди в комнату, — забеспокоился он. — Застудишься.
— Сейчас пойду. Хочу минуту с тобой постоять.
Они молчали. Смотрели, как в чёрном небе расцветают огни. Серёжа обнял её за плечи, притянул ближе.
— Год назад ты здесь стояла, — сказал он тихо. — Слышала, как я... как я дурак был.
— Помню.
— Я тогда не понял, что тебе по-настоящему больно. Думал — обиделась на слово, с кем не бывает. А ты...
— Я испугалась, — сказала Катя. — Испугалась, что так и проживу всю жизнь. Удобной вещью. Незаметной. Нужной только потому, что не мешаю.
— А теперь?
Она повернулась к нему. Положила руку на свой округлый живот.
— Теперь — живу. По-настоящему живу.
Они вернулись в тёплую комнату. Валентина Семёновна посмотрела на них и улыбнулась — мягко, по-доброму. Лена разливала шампанское, для Кати — яблочный сок. Дима травил очередной анекдот.
Катя села на диван. Положила руку на живот. Малыш толкнулся — несильно, будто напоминал о себе.
— Пинается? — заметил Серёжа.
— Угу. Активный.
— Мальчик будет или девочка — не важно. Главное, чтоб счастливым вырос.
Катя кивнула. Откинулась на спинку дивана.
Она не простила до конца. Может, и не простит никогда полностью. Но осталась. Уже не ради того, чтобы приняли. Не ради одобрения. Ради себя. Ради них. Ради того, что жизнь иногда даёт второй шанс.
Не всем даёт. Но им — повезло.