Часть 10. Глава 90
Вернувшись в особняк и приказав немедленно, без лишних вопросов, удвоить посты охраны по всему периметру и на подступах к дому, Буран ничего не пожелал объяснять новому, ещё сырому начальнику службы безопасности. Матрос хоть и считался правильным пацаном и имел за плечами три ходки по авторитетным статьям, не был настолько же умён и проницателен, как в бозе почивший подполковник Савин, иначе бы сам догадался, почуяв нюхом ветерана угрозу в воздухе. А разжёвывать и растолковывать очевидное, роняя при этом авторитет, Буран терпеть не мог. Пусть выполняет приказ и учится читать между строк – выживет.
Закрывшись в кабинете, где тяжёлые шторы глушили любой звук с улицы, он первым делом налил себе крепкого, почти обжигающего кофе, плеснув в чашку изрядную, не для вкуса, а для нервов, долю выдержанного коньяка. Глотнул, почувствовал, как по жилам разливается тягучее тепло, и только тогда позволил себе опуститься в кожаное кресло. Настало время думать, без суеты, холодно и жёстко.
Он понимал теперь с кристальной ясностью, что, возможно, совершил роковую, очень большую ошибку, сорвавшись и рассказав Ларисе правду о том, кем он ей приходится. И об Александре Онежской тоже, хотя это было не столь категорично – подумаешь, бабушка оказалась тёткой; старая женщина, куда она денется. Но дочь… Дочь – это другое. Это живая, хрупкая бомба. Если она, с её юношеской прямотой и неумением держать язык за зубами, окажется слишком болтлива, то, несмотря на все его строжайшие запреты, обязательно проговорится кому-нибудь. Подруге, соседке, просто внимательному собеседнику в кафе. И тогда для них троих всё закончится очень печально. Вопрос стоял уже не в том, закончится ли вообще, а в том, когда это случится.
Буран, когда-то во время одной из своих долгих, тоскливых отсидок, увлёкся чтением и в частности – творчеством Чехова. Он хорошо усвоил тот принцип, что висящее в первом акте пьесы на стене ружьё к последнему акту обязательно выстрелит. Но у Антона Павловича это было изящной метафорой, игрой ума. В его же, Бурана, жизни всё было куда серьёзнее и беспощаднее. Здесь ружья стреляли настоящими пулями, и целились они в самое нутро.
Если Лариса поделится секретом, он рано или поздно найдёт правильные, жадные до информации уши. Дальше сценарий был прост и страшен, как гвоздь в крышку гроба: Ларису возьмут в заложницы, используя как крюк. Александру, чтобы со старухой не возиться, тихо и быстро устранят. А потом очередь дойдёт и до него самого. «И всё из-за этого чёртова Сухого!» – прошипел про себя авторитет, вскакивая и начиная мерными, звериными шагами вышагивать из угла в угол по просторному кабинету. Глухая ярость клокотала внутри, требуя немедленной, кровавой разрядки. Но тут же, силой воли, закалённой в десятках передряг, он заставил себя остановиться, сделать глубокий вдох и успокоиться. Эмоции – враг ясного мышления.
Киллер, конечно, был тот ещё вражина, опасный и изворотливый зверь. И когда придёт момент, его, Бурана, ладонь ни на йоту не дрогнет, чтобы всадить тому пулю прямо в живот, пристально глядя в глаза наёмника. Чтобы увидеть, как в них сначала вспыхнет шок, а потом медленно, неотвратимо погаснет свет жизни. Это зрелище он себе уже заранее подарил.
– Но это всё будет потом, – вслух, твёрдо произнёс Буран, возвращаясь к креслу. – Теперь надо решать, что делать сейчас.
Первое, что пришло в голову – приставить к Ларисе личную охрану. Но это не вариант. Девушка, внезапно обросшая внимательными вооружёнными людьми, сразу станет мишенью для вопросов и интереса. А её характер… она начнёт бунтовать, скандалить, привлекая ещё больше лишнего внимания.
Заставить её силой переехать к нему, в этот особняк? Тоже тупик. Братва мгновенно зашепчется: решит, будто вор в законе, поддавшись на позднюю страсть, обзавёлся молоденькой марухой. В принципе, такое себе многие паханы позволяли, грех не так велик. Только вот беременная в особняке – это уже совсем иной коленкор. Сразу поползут догадки: а если у авторитета родится ребёнок, наследник? Это же целый новый пласт – рычаг влияния, уязвимость, предмет для спекуляций. А если, не дай бог, станет понятно, что Буран готовится стать не отцом, а… дедушкой…
Он резко, с отвращением махнул рукой, словно отгоняя навязчивую, мерзкую муху. Понял, что даже сестру Александру забрать к себе не сможет. Та же история: поползут вопросы, слухи, домыслы. «Опасается за кого-то? Значит, есть слабое место». В их мире демонстрация слабости была хуже прямого оскорбления.
Значит, круглосуточная скрытная охрана для них обеих, на расстоянии? Мысль казалась логичной. Но тут в памяти, как холодный нож, всплыли рассказы покойного Савина о Сухом. Наёмник был способен добираться до людей, которые жили, казалось бы, в абсолютной безопасности, словно в хорошо бронированном танке. Он придумывал настолько хитроумные, изощрённые способы устранения, что потом, слушая отчёты подполковника, Буран лишь качал головой, удивляясь изящной находчивости палача, и посмеивался над своими уже поверженными врагами.
Вот уж действительно не думал, не гадал он тогда, что когда-нибудь сам окажется в роли такого же «объекта» на прицеле у Сухого. Правда, с одной, но критической разницей: многие из тех жертв даже не догадывались о ведущейся на них охоте. А он, Буран, знает. И, коль скоро предупреждён, значит, в теории – вооружён.
– Может, просто… отпустить его? – пробормотал почти невольно авторитет, и тут же скривился, почувствовав во рту вкус собственной слабости. Когда это он, Буран, отпускал кого-то, нанёсшего ему жестокое, публичное оскорбление? Память, как верный пёс, тут же услужливо подкинула картинку из далёкого, почти стёршегося прошлого.
Девятый класс, школа. Они, потные и раскрасневшиеся, вернулись после физкультуры в душную раздевалку. Возня, толкотня, смех. И тут один из пацанов, Ромка Чернов, здоровенный верзила, с дурацким воплем: «На, зачуфань мои вонючие носки!» – сунул этот скомканный, ещё тёплый и липкий комок прямо в лицо Фёдору Байкалову, да не просто сунул, а с нажимом повозил, втирая мерзкую ткань в кожу. В нос ударил кислый, унизительный запах пота и грязи. Завязалась потасовка, Фёдор отбился, но по-настоящему ответить тогда не успел – на шум вломился учитель. Обида, жгучая и ядовитая, осталась. Она тихо тлела годами.
И много лет спустя, когда Федька Байкалов уже давно переродился в Бурана, он выследил того самого Ромку Чернова. Тот жил тихой, обывательской жизнью, возвращался с завода. Тёмный переулок был безлюден. Буран вышел из тени, преградив путь. «Помнишь меня? – спросил он тихо, почти ласково. – Я твои вонючие носки не забыл». И тогда, не слушая лепета и оправданий, он методично избил своего обидчика, ощущая под костяшками пальцев хруст рёбер. А потом, когда тот уже лежал, хрипя, вынул из-за голенища длинный, отточенный нож. «Чтобы навсегда запомнил», – бросил он и, не мигая, двумя точными движениями рассёк ему ахиллесовы сухожилия на обеих ногах. Крик, пронзительный и животный, разорвал тишину переулка. И пока Чернов корчился в луже собственной крови и слепой, всепоглощающей боли, Буран наклонился к самому его уху и прошипел обещание, от которого у того побелели даже губы: прикончит, если тот хоть слово пикнет ментам. Он сдержал бы слово. Он всегда держал слово вора.
Теперь Буран чувствовал себя несравнимо, неизмеримо хуже, чем в тот давний день в душной школьной раздевалке. Тогда унижение было личным, острым, но локальным. Сейчас же на кону стояло всё его выстроенное годами криминальное государство, безопасность его только что обретённой крови, и эта угроза была реальной, вездесущей и оттого ещё более гнетущей. Если бы Сухой сейчас материализовался прямо перед ним, он, не дрогнув, препарировал бы его живьём, с холодной, хирургической точностью, как прилежный студент-медик – подопытную лягушку. И делал бы всё очень медленно, методично, наслаждаясь каждой секундой агонии «объекта», пока тот не испустит дух. Мысль об этом принесла короткую, ядовитую вспышку удовлетворения.
– Чёрт подери, опять не о том думаю! – жёстко, вслух отругал себя авторитет, с силой потирая переносицу. Эмоции снова брали верх, затуманивая анализ. – Нет, вариант просто так отпустить и спустить на тормозах – не канает. Никак. – Он вновь принялся шагать. – Технически… технически можно было бы установить за этим шакалом тотальную, круглосуточную слежку, выждать момент, когда он окажется где-нибудь на другом конце света, в какой-нибудь «банановой» республике с сомнительной юрисдикцией, и завалить там по-тихому, без шума. Чисто. Но… – Он резко остановился. – Но в этом случае впустую, в никуда, пропадало бы самое главное – острое, животное желание отомстить лично. Увидеть. Почувствовать. Лишить его жизни своей собственной рукой. Это был бы просто поступок, а месть – это не больше. Это священнодействие.
– Так что же мне, чёрт возьми, делать?! – вырвалось у него наконец, голос прозвучал хрипло и громко в тишине кабинета. Чувство тупика, порочного круга снова накатило волной раздражения. Нужен был свежий взгляд. Требовался человек, который умеет видеть связи там, где другие видят лишь хаос. Решительно, почти с вызовом, Буран подошёл к тяжёлому письменному столу, взял один из телефонов – простой, «пустышку», но с зашифрованным каналом. Большим пальцем с силой нажал единственную запрограммированную кнопку быстрого вызова. В трубке прозвучало три гудка, прежде чем её сняли.
– Приезжай ко мне. Срочно. Сейчас же, – проворчал он в микрофон, не здороваясь и не представляясь, и положил трубку, не дожидаясь ответа. Приказ был понятен и обсуждению не подлежал.
Не прошло и сорока минут – пришлось пробираться через густые, как кисель, вечерние питерские пробки, – как дверь в кабинет беззвучно приоткрылась и внутрь, тихо ступая по тёмному, отполированному до зеркального блеска паркету, вошёл Тальпа. Он был бледен, взгляд бегал по сторонам, пытаясь считать обстановку. Остановился в почтительной, готовой к отступлению позе у самого порога.
– Здравствуйте, – выдохнул он, едва слышно, голос прозвучал подобно скрипу несмазанной двери.
– Проходи, не топчись, присаживайся, – Буран сегодня был подчёркнуто, почти неестественно любезен со своим лучшим осведомителем и «мозговым центром».
Эта любезность порой звучала страшнее обычной грубости. Потому Тальпа, не ожидавший такого обхождения, внутренне сжался от подозрительности, но на поверхности испытал почти эйфорию, подобную чувству собаки, которую хозяин, вечно пинавший её ботинком, вдруг неожиданно погладил по голове. Он неслышно подошёл и сел на самый краешек высокого стула у окна, спиной к тёмному стеклу, принимая максимально скромную, компактную позу. Буран остался за своим массивным столом, царём на троне, разделявшим их пространство и подчёркивающим статус.
– Трофим Андреевич, – вдруг произнёс он чётко, заставив вошедшего заметно дёрнуться, будто от лёгкого удара током. Лицо Тальпы исказила гримаса неожиданности, смешанной с чистым, животным испугом – раньше авторитет никогда, ни при каких обстоятельствах не обращался к нему по имени-отчеству, только по кличке, и обычно с издёвкой. – Мне твой совет нужен. Ты человек тонкого, гибкого ума и большой, я бы даже сказал, изворотливой сообразительности. Я это ценю.
Тальпа на мгновение ощутил себя на седьмом небе от счастья и гордости. Столько лестных слов, да ещё от него, от Бурана, лично ему! Но следом за радостью, как ледяная волна, нахлынул первобытный страх, парализующий и липкий: «А может, он меня сегодня прикончить решил? Последняя любезность перед… финалом?» – пронеслось в голове панической вспышкой.
– Да чего ты так, а? Напрягся весь, как струна, – Буран покачал головой, встал и, подойдя к бару, с театральной неспешностью налил в чистую хрустальную рюмку золотистого коньяка. – На-ка вот, выпей, с дороги, согрейся. – Он собственноручно поднёс рюмку Тальпе. Тот принял её дрожащими пальцами, как величайшую святыню, залпом опрокинул в горло, ощутив обжигающий путь жидкости, и осторожно, с преувеличенной аккуратностью поставил пустую посудину на край небольшого столика.
– Короче, возникла тут у меня одна… деликатная проблемка, – начал хозяин особняка, возвращаясь за стол и откидываясь в кресло. И медленно, с паузами, опуская наиболее компрометирующие детали, но в целом довольно откровенно, он поведал Тальпе всю историю: о Ларисе, о тайне, о Сухом и нависшей угрозе.
Тальпа выслушал, не проронив ни единого звука, не издав ни одного вопроса, даже почти не шевелясь, застыв в своей согбенной позе, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Когда Буран закончил, в кабинете повисла тяжёлая, давящая тишина.
– Так что делать, как думаешь? Ну-ка, просвети, – спросил Буран наконец, уставившись на своего гостя пристальным, непроницаемым взглядом.
– Фёдор Максимович, – заговорил чиновник после короткой, но мучительной паузы, сдавленным, сиплым от волнения голосом. – Вы, простите за прямоту, совершенно забыли, что у вас… то есть, в данной ситуации, остаётся один серьёзный, неразыгранный козырь в рукаве. Практически туз.
– Чего? – Буран нахмурился, его брови поползли вниз. – Какой ещё козырь? – Он недовольно проворчал, чувствуя, как раздражение снова начинает подниматься изнутри. Его терпение, и без того тонкое, таяло.
– Ну, как же, – почти зашептал Тальпа, наклоняясь вперёд. – Александр Гранин. Он ведь, если я не ошибаюсь, по-прежнему сидит в подвале этого самого дома. Если вы, конечно, не отдали по нему каких-либо иных… окончательных распоряжений, разумеется.
– Хм… – Буран отвёл взгляд в сторону, к тёмному окну, мысленно перебирая события последних дней. – А ведь верно. Сидит. Забыл про него…