Часть 10. Глава 89
– Осколок от гранаты, товарищ доктор, – доложил он. – Прямо в лицо. Не потерял сознание, даже докладывал, но глаз не видит, говорит.
Пока медсёстры готовили пациента к рентгену, Соболев осторожно снял повязку. Картина была впечатляющей и пугающей: рваная рана у верхнего края глазницы, отёкшие, посиневшие веки. Но самое главное было скрыто внутри.
Через двадцать минут он и Катерина стояли перед негатоскопом, где в призрачном свете висел снимок черепа. Тонкие костные структуры глазницы, пазухи... И в этом сложном лабиринте, как раз в проекции верхнеглазничной щели – ведущей прямиком в полость черепа – чётко читалась маленькая, зазубренная тень.
– Катя, как думаешь, проникающее? – спросил Соболев, вглядываясь, пытаясь определить, пробита ли задняя стенка глазницы.
– Нет, – ответила доктор Прошина, тыча пальцем в снимок. – Кость цела, но в миллиметрах. Застрял вот здесь, в верхнеглазничной щели. Глазное яблоко, судя по отсутствию явных дефектов на снимке и реакции зрачка, цело. Но... – она сделала паузу. – Зрительный и глазодвигательный нервы, внутренняя сонная артерия в кавернозном синусе... Всё это рядом. Риск повреждения колоссальный. Малейшее смещение...
Соболев молча кивнул. Это была одна из тех операций, что требовали не просто виртуозного мастерства, а почти сверхъестественного хладнокровия и капли удачи. Хирургия в таких условиях напоминала работу сапёра. Одно неверное движение – и последствия могли быть катастрофическими: слепота, паралич глазных мышц, смертельное кровотечение.
– Катя, – сказал хирург, поворачиваясь к ней. Голос его был низким и ровным, без следов усталости, только чистая концентрация. – Мне нужен твой лучший ассистентский навык. Никаких лишних движений. Ни на миллиметр. Ты – мои глаза и мои руки там, куда сам не смогу дотянуться.
Она встретила его взгляд. Все личное в её глазах потухло, уступив место абсолютной, кристальной ясности хирурга.
– Поняла, Дима. Сделаем это вместе.
Операция проводилась под хирургическим микроскопом. Мир сузился до ярко освещённого поля в несколько сантиметров, до тончайших инструментов в руках Соболева. Он работал медленно, с предельной осторожностью, расширяя доступ к глазнице, отодвигая отёчные ткани. Катерина стояла рядом, держа микроретракторы. Её ладони были не просто неподвижны, а зафиксированы в пространстве с инженерной точностью, создавая идеальный, незыблемый обзор. Она не сводила глаз с операционного поля, но часть её внимания была прикована к самому Соболеву – к ритму его дыхания, к малейшему изменению напряжения в плечах, к едва уловимому наклону головы. Прошина читала его намерения раньше, чем они становились действием.
Соболев углубился к задней части глазницы, к той самой щели. Вот он – осколок. Крошечный, рваный, коварно блестящий под лучами микроскопа, зажатый между костью и нежными оболочками. Он попробовал подцепить его кончиком инструмента. Не вышло. Осколок лишь слегка сместился, и Соболев замер, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Слишком тесно. Слишком много жизненно важного вокруг.
И в этот момент, когда тишину нарушал лишь ровный гул аппаратуры, Катерина сказала. Негромко, почти шёпотом, но каждое слово было весомо, как приказ:
– Чуть ниже, Дима. Осторожнее. Прямо под твоим пинцетом... видишь пульсацию? Мелкий сосуд. Если порвёшь, зальёт всё, и мы ослепнем в прямом смысле.
Соболев не спросил, как она это увидела. Просто доверился. Сместил фокус, изменил угол. Его мир в окулярах микроскопа перестроился, и он действительно разглядел тончайшую пульсирующую нить артериолы, прижатую к осколку.
– Вижу, – выдохнул.
Дальше была работа ювелира. Дмитрий обвёл пинцетом, аккуратно отслоил сосуд, создал микроскопический зазор. И затем, одним плавным, выверенным движением, извлёк осколок. Крошечный кусочек металла, несущий на себе отсветы адского огня, лёг на металлический лоток с тихим стуком.
– Фух... – Соболев оторвался от микроскопа, позволив спине ощутить нахлынувшее облегчение. Он посмотрел на Катерину. Её лицо было все так же сосредоточено, но в уголках губ читалось глубочайшее утомление. – Спасибо, Катюша. Ты его увидела раньше меня. Ты... – он искал слова.
– Я просто смотрела, – перебила она его тихо, снимая ретракторы. В её голосе не было ни гордости, ни превосходства. Только простая, бесстрастная констатация факта: она была частью системы, и та исправно сработала. – Ты бы тоже увидел. Просто твой фокус был на осколке. Мой – на всем поле.
Они завершили операцию – ушили рану, наложили аккуратную повязку. Глазное яблоко было сохранено. Зрение, возможно, восстановится, хотя и не полностью. Но главное – катастрофы удалось избежать.
Когда они вышли из операционной, было уже совсем темно. Длинный день, начавшийся до рассвета, наконец подошёл к концу. Они стояли в пустом коридоре, и между ними не было нужды в словах. Три спасённые жизни. Три битвы, выигранные в этот первый день нового года. Их плечи почти касались друг друга, и в этом молчаливом соприкосновении была вся история – и та ночь, что продлилась до рассвета, и все ночи разлуки, и эта тяжёлая, опасная работа, которую они выполняли вместе. Не как мужчина и женщина в эту секунду, а как два хирурга, две опоры одной и той же ноши. Самой тяжёлой и самой важной на свете – спасать людей.
Ранения головы всегда оставляли после себя особую, леденящую пустоту. Даже успешная операция, как эта, была не победой, а лишь отвоёванным шансом. Когда сержанта вывезли на каталке из операционной, в тишине, наступившей после гула аппаратуры, Соболев и Прошина стояли несколько минут, не в силах сразу переключиться. Адреналин медленно отступал, обнажая глухую, костную усталость.
– Сегодня хватит, – сказал Соболев, глядя на бледное лицо гражданской жены. – Если что-то дальше будет, я буду работать, ты отдыхай. Ещё не восстановилась после своей операции.
Она лишь кивнула. Слова требовали сил, которых не осталось.
Последующие дни слились в привычный для прифронтового госпиталя тягучий, кровавый ритм: бесконечные операции, утренние обходы с кратким докладом «стабильно тяжело», «без динамики», «температура поднимается», ночные сводки, короткие часы беспокойного сна на раскладушках в ординаторской. Но присутствие Катерины изменило саму ткань этого существования. Соболев, который до её возвращения был похож на сжатую стальную пружину, на мрачного, молчаливого призрака, снова начал ощущать почву под ногами. Он по-прежнему был строг, требователен до жестокости, когда дело касалось стерильности или дисциплины, но теперь в его резком голосе проскальзывали нотки, которых персонал не слышал уже много недель: усталая ирония, короткое, сухое одобрение, даже что-то вроде черного юмора в самые отчаянные моменты. Он снова позволял себе быть просто Дмитрием Михайловичем, а не несокрушимым майором-ВРИО для всех.
Однако должность продолжала висеть тяжёлым, неудобным камнем на шее. Каждый вечер Соболева ждал заваленный бумагами кабинет: накладные на медикаменты, которых никогда не хватало, отчёты о расходе бинтов и этилового спирта, циркуляры из штаба, жалобы от раненых и прочее. Эта канцелярская возня высасывала из него душу, отнимала те последние силы, которые были нужны, чтобы не дрогнула рука во время трепанации черепа или наложении анастомоза на кишку.
Военврач ловил себя на том, что во время сложнейшей операции думает не о ходе резекции, а о том, где раздобыть завтра десять килограммов антисептика для дезинфекции помещений. Он был рождён хирургом, а превращался в клерка.
Однажды, в конце первой недели января, когда за окном уже давно стемнело, а Соболев, сидя за письменным столом, пытался победить в схватке с очередным актом списания, дверь в его кабинет распахнулась с такой силой, что стукнула об стену. На пороге стоял Гардемарин. Лицо его, обычно озабоченное, сейчас сияло, как начищенный медный таз.
– Товарищ майор! – дурашливо выпалил он, не дожидаясь приглашения. – Радость-то какая! Прибыл! Сейчас в вестибюле!
Смертельно уставший Соболев тупо посмотрел на него, мозг отказывался переключаться с цифр расхода йода.
– Кто прибыл? Гардемарин, не видишь, я занят?
– Романцов вернулся!
Соболев вскочил так резко, что стул с грохотом упал на пол. Он не верил. Полковник Романцов, командир их части, получивший тяжелейшую контузию при массированной атаке беспилотников, был эвакуирован в глубокий тыл. Последние сведения гласили: «состояние стабильно тяжёлое, прогноз осторожный». Его возвращение казалось чудом из разряда невозможных.
Дмитрий выскочил в коридор и почти побежал к главному входу. Жигунов рванул за ним. У распахнутых дверей, в клубах морозного пара, стоял полковник Романцов. Он выглядел на пять лет старше и на пятнадцать килограммов легче. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, но он стоял на своих ногах, пусть и опираясь на простую трость. Движения его были осторожными, чуть замедленными, будто боялся спугнуть хрупкое равновесие в собственной голове. От яркого света лампочки он щурился, одна половина его лица чуть менее охотно отзывалась на улыбку – последствия той самой контузии. Но улыбался он широко и искренне.
– Дима! Соболев! – голос полковника был хриплым, надтреснутым, но в нем звенела неподдельная радость. – Здравствуй, дорогой!
Соболев, забыв об уставе и субординации, подошёл и обнял его осторожно, но крепко.
– Олег Иванович… Я не думал… То есть очень рад! Как вы? Как самочувствие?
– Как, как… – Романцов махнул свободной рукой, делая шаг внутрь. – Самочувствие – фекалий, если по-честному. В ушах до сих пор гудит, будто в колокол ударили. Свет режет, звуки – тоже. Раздражаюсь, как беременная баба. Но я здесь. Врачи в госпитале имени Бурденко поработали хорошо. Говорят, эта ерунда со мной теперь надолго, но жить можно. А сидеть в тылу, когда тут такое… нет уж.
Он окинул взглядом знакомые стены, потрёпанные каталки у входа, старшую медсестру Петракову. В его глазах, уставших и чуть воспалённых, отразилась тёплая, горькая нежность.
– А ты тут, я слышал, Новый год встречал по-людски? Ёлку соорудили, праздничный стол накрыли… Молодец, Дима. Правильно. Бойцам нужно знать, за что они держатся.
Потом его взгляд остановился на Соболеве, прошёлся по его осунувшемуся лицу, по глубоким складкам усталости у рта. И выражение лица полковника смягчилось, стало почти отеческим.
– Ну, а теперь, товарищ майор, главный приказ дня. Снимай с себя этот груз. Ты на себя посмотри – как будто не спал с прошлого года.
– Олег Иванович, я… обязанности… – начал было Соболев.
– Никаких «я»! – перебил Романцов, и его голос на мгновение стал громче, начальственным. Он тут же поморщился, схватился за висок и понизил тон до шёпота. – Черт, прости… не могу на повышенных тонах. Так вот. Я говорю: ты – хирург. Лучшие руки, которые знаю. А я – начальник госпиталя. Пусть и полудохлый, но начальник. И вернулся для того, чтобы ты мог наконец делать то, для чего рождён. Резать, а не писать.
Романцов положил свою крупную, жилистую руку на плечо Соболеву. Взгляд его был серьёзным и понимающим.
– Я вижу, как ты выжат. И знаю, что ты удержал здесь всё на плаву. В самое пекло. Спасибо, Дима. Честно. А теперь – свободен. Иди в операционную, к больным. Или… – в глазах полковника мелькнула едва уловимая, одобрительная усмешка, – или к своей Прошиной. Мне доложили, что и она вернулась в строй. Держись за неё. Такие люди на дороге не валяются. Ну, а мы будем держаться за вас обоих, – и он задорно подмигнул.
Соболев почувствовал, как с его плеч, с самой души, сваливается чудовищная, невидимая гора. Больше не надо ломать голову над тем, как распределять материально-технические средства; не надо оправдываться перед тыловиками за перерасход бинтов; не надо сидеть ночами над отчётами. Он мог просто быть хирургом. Снова.
– Есть снова становиться просто хирургом, товарищ полковник, – выдохнул он, и в этих словах прозвучало такое глубинное, детское облегчение, что Романцов хрипло рассмеялся и снова потёр висок.
– Вот и славно! А теперь, – Олег Иванович обвёл взглядом коридор, – пойду к себе. И принесите мне, ради Бога, самого крепкого чаю, какой найдётся. Только, чур, без шума. У меня тут, – он ткнул пальцем в свой лоб, – теперь тихая гавань требуется.
Дмитрий Соболев, впервые за многие месяцы чувствуя непривычную лёгкость в каждом шаге, повернулся и пошёл в сторону хирургического отделения. Он точно знал, что Катерина уже там – либо готовит инструменты к утренней плановой операции, либо досиживает последние минуты у постели самого тяжёлого пациента. И он знал теперь, что у него больше нет внутреннего разрыва. Больше не нужно разрываться между кабинетом и операционной, между долгом командира и зовом сердца. Романцов вернулся, чтобы принять командование на себя. А он, Соболев, может наконец снова быть просто хирургом. И человеком. Рядом с ней. В этом страшном, разбитом мире у них появился свой крошечный, отвоёванный островок правильного порядка вещей.