«Мила, чайник поставь», — услышала Людмила голос мужа с дивана и вдруг поняла, что ненавидит эту фразу. Двадцать восемь лет она слышала её каждый божий день. Двадцать восемь лет вставала и шла ставить этот проклятый чайник.
А через неделю она лежала в реанимации и думала: ради чего?
Людмила никогда не думала, что будет встречать Новый год в больничной палате. Точнее, она вообще мало о чём думала последние двадцать восемь лет — некогда было. Работа, дом, муж, который требовал внимания, как маленький ребёнок.
— Люда, ну ты чего разлеглась? Вставай давай, — бубнил Геннадий ещё неделю назад, когда она пожаловалась на головную боль. — У меня носки закончились, постирать бы надо.
Людмила тогда встала и пошла стирать носки. А через три дня её увезли на скорой прямо с работы — голова так закружилась, что она едва не упала со стула. Коллеги перепугались, вызвали врачей, те посмотрели на давление и сразу сказали: едем в больницу.
— Хорошо, что вовремя обратились, — говорил потом доктор, качая головой. — Ещё бы день потянули — могли и не выкарабкаться. Сосуды в плохом состоянии, организм на износ работал.
На износ. Это Людмила и без врачей знала. Двадцать восемь лет на швейной фабрике, потом фабрика закрылась — пошла продавцом в магазин тканей. Вставала в шесть утра, возвращалась в восемь вечера. А дома ещё Геннадий со своими запросами.
Геннадий Петрович Самохин работал — если это можно так назвать — сторожем в гаражном кооперативе. Работа непыльная: сиди себе в будке, смотри, чтобы чужие не заходили. Зарплата символическая, зато свободного времени — хоть отбавляй. Мужчина любил порассуждать о том, как несправедливо устроена жизнь и почему именно ему не везёт.
— Вот Серёга из соседнего гаража бизнес открыл, — рассказывал он жене. — А я что, хуже него? Просто мне в жизни не подфартило.
— Так открой тоже что-нибудь, — предлагала Людмила.
— Ты не понимаешь, для этого стартовый капитал нужен, связи, всё такое, — отмахивался Геннадий. — Не моё это.
Не его было многое. Готовить — не его, убираться — не его, за продуктами ходить — тоже не его. Зато телевизор смотреть и комментировать всё подряд — это пожалуйста, это он мог часами.
— Мила, чайник поставь, — раздавалось с дивана.
— Мила, есть охота, чего там у нас в холодильнике?
— Мила, футболку мою видела? Не эту, другую, синюю.
Людмила иногда думала, что если бы она вдруг исчезла, Геннадий бы умер от голода прямо на этом диване, не в силах дойти до кухни и открыть холодильник самостоятельно.
— Люд, ты как себя чувствуешь? — это был первый визит мужа в больницу, спустя четыре дня после госпитализации.
— Лучше уже, — ответила Людмила. — Врачи говорят, ещё неделю полежать надо минимум.
— Неделю? — Геннадий выглядел так, будто ему сообщили о конце света. — А как же Новый год? У нас же ничего не готово.
— Гена, мне плохо было. Очень плохо. Врач сказал, что если бы ещё день потянула — могла не выкарабкаться.
— Ну слава богу, что выкарабкалась, — кивнул муж. — Так что там с праздником-то? Может, тебя на денёк отпустят? Стол накроешь, а потом обратно ляжешь.
Людмила смотрела на него и не верила своим ушам. Она тут лежит под капельницами, врачи качают головой и говорят, что нервная система на грани, а он про новогодний стол беспокоится.
— Гена, я не смогу ничего готовить. Мне нельзя напрягаться.
— Ладно, ладно, не кипятись, тебе вредно, — он поднял руки. — Разберёмся как-нибудь. Может, полуфабрикаты куплю.
— Купи, — устало согласилась Людмила.
Геннадий посидел ещё минут пять, рассказал, что дома всё нормально, что кот Барсик скучает, что по телевизору показывают ерунду. Потом засобирался.
— Пойду я, а то темнеет уже рано, — сказал он. — Ты там выздоравливай давай.
Даже яблок не принёс. Людмила отвернулась к стене и подумала, что за двадцать восемь лет совместной жизни она, кажется, впервые по-настоящему посмотрела на своего мужа со стороны.
Сестра Людмилы, Валентина, примчалась в больницу на следующее утро. Они жили в разных районах города и виделись нечасто, но созванивались регулярно.
— Людка, ты чего творишь? — с порога начала Валентина. — Я чуть с ума не сошла, когда узнала. Почему сразу не позвонила?
— Не хотела беспокоить.
— Она не хотела беспокоить! — Валентина села на край кровати и взяла сестру за руку. — Ох, Люда. Ты всю жизнь такая.
— Какая?
— Удобная для всех, кроме себя. Ты всю жизнь на этого своего Гену работаешь, а он тебя даже в больницу нормально не навестил. Я вчера ему звонила, спрашивала, как ты. Знаешь, что он ответил? Что устал и что ему тяжело одному дома.
— Он не привык сам справляться.
— Не привык? Мужику под шестьдесят, а он не привык? Мой Володя после операции на колене сам себе еду готовил, чтобы меня не дёргать. А твой даже чайник включить не в состоянии.
Людмила молчала. Что тут скажешь? Валентина права. Всегда была права, когда говорила, что Генка на ней ездит. Просто признавать это было стыдно. Как расписаться в собственной глупости.
— Врач что говорит? — сменила тему Валентина.
— Говорит, что нужен полный покой. Никаких стрессов, никакой физической нагрузки. Минимум на два месяца.
— А потом?
— А потом посмотрим. Может, инвалидность оформлять придётся.
Валентина охнула и крепче сжала руку сестры.
— Людка, ну ты чего? Какая инвалидность? Тебе пятьдесят шесть лет.
— Пятьдесят шесть, — горько усмехнулась Людмила. — А чувствую себя на все семьдесят. Знаешь, Валь, я тут лежу и думаю: а ради чего я так надрывалась все эти годы? Ради кого?
— Ну как ради кого? Ради семьи.
— Ради какой семьи? Дети выросли, разъехались. Звонят раз в месяц, в гости приезжают два раза в год. А Гена? Он вообще заметил бы, если бы меня не стало?
Валентина не нашлась что ответить. В палате повисла тишина.
Через два дня Людмила почувствовала себя лучше и попросила медсестру помочь ей дойти до туалета в конце коридора — палатный был занят. По дороге обратно она услышала знакомый голос из холла, где стояли диванчики для посетителей.
Геннадий разговаривал по телефону. Громко, как обычно, не заботясь о том, что его могут услышать.
— Да нормально всё, Серёг, справляюсь. Не, ну тяжело, конечно, без Милки. Она же у меня как автомат была: и туда, и сюда, и в магазин, и готовка. А теперь самому всё приходится. Да не, не жалуюсь. Просто говорю, как есть.
Людмила остановилась за углом. Знала, что подслушивать нехорошо, но ноги будто приросли к полу.
— Не, ну я-то что? Я в порядке. Думаю вот, как дальше быть. Если она инвалидом станет, это ж вообще труба. Это ж я за ней ухаживать должен буду. Серёг, я на такое не подписывался, честно тебе скажу.
Пауза. Видимо, Серёга что-то отвечал.
— Да понимаю я всё. Но ты прикинь: мне почти шестьдесят, а тут такое. Я же сам не мальчик уже, мне самому уход нужен будет скоро. А она ещё и пенсию свою маленькую будет получать. Как жить-то?
Ещё пауза.
— Не, ну дочка у неё есть, Светка. Может, к ней отправлю, пусть там лежит, выздоравливает. А я пока тут сам как-нибудь. Квартира-то моя, никуда не денется.
Людмила стояла и слушала. Каждое слово било по голове, как молоток. «Квартира его». Она двадцать восемь лет платила за эту квартиру, работала на двух работах, чтобы ремонт сделать, чтобы мебель купить нормальную. А теперь «квартира его», и она там лишняя.
— Ладно, Серёг, потом договорим. Пойду к ней зайду, вид сделаю, что переживаю. Надо же приличия соблюдать.
«Вид сделаю». Людмила развернулась и пошла обратно в палату. Медленно, держась за стену. Не потому что голова кружилась. Просто внутри что-то оборвалось.
Когда Геннадий зашёл в палату с пакетом апельсинов и привычной улыбкой на лице, Людмила смотрела на него совершенно другими глазами.
— Привет, Мил. Как ты сегодня?
— Нормально.
— Вот, принёс тебе витаминчиков. Врач сказал, полезно.
— Спасибо.
Он сел на стул рядом с кроватью и завёл привычную пластинку: дома скучно, по телевизору ничего интересного, кот Барсик хулиганит.
— Гена, — перебила его Людмила. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Что такое? — он насторожился.
— Когда меня выпишут, я не вернусь домой.
— В смысле? — он даже рот открыл от удивления. — Куда ты денешься?
— К Валентине поеду. Она предложила у неё пожить, пока не поправлюсь.
— К Валентине? А чего это к Валентине? Дома что, плохо?
— Дома мне нельзя. Там стресс.
— Какой стресс? Я же всё делаю, чтобы тебе хорошо было.
Людмила чуть не рассмеялась. Но сдержалась. Она вспомнила: «Вид сделаю, что переживаю».
— Гена, давай честно. Ты ничего не делаешь. Ты никогда ничего не делал. Я работала всю жизнь, а ты сидел на диване и ждал, когда тебе всё принесут.
— Эй, ты чего? — он даже привстал. — Это тебе тут мозги промыли, что ли? Валентина твоя постаралась небось?
— Валентина тут ни при чём. Я сама всё поняла. Давно надо было понять, но всё откладывала.
— Что ты поняла? — голос Геннадия стал неприятным, скрипучим.
— Что я для тебя просто обслуга. Удобная, бесплатная обслуга, которая ещё и деньги в дом приносит. А теперь я заболела, и ты не знаешь, что со мной делать. Может, к дочке отправить, чтобы там лежала и не мешала?
Геннадий побелел.
— Ты подслушивала.
— Случайно услышала. Но это не важно. Важно то, что я наконец поняла, кто ты такой на самом деле.
— Я твой муж, между прочим.
— Был мужем. А теперь будем разводиться.
— Чего? — он аж подпрыгнул на стуле. — Ты совсем из ума выжила? Какой развод? Нам под шестьдесят!
— Обычный развод. Через суд или через ЗАГС — как договоримся.
Валентина, когда узнала о разговоре сестры с мужем, сначала не поверила.
— Ты серьёзно ему это сказала? Прямо в лицо?
— Прямо в лицо, — подтвердила Людмила. — Знаешь, Валь, когда я там в коридоре стояла и слушала, как он меня списывает со счетов, как о сломанной вещи какой-то рассуждает, мне стало противно. Не обидно даже, а именно противно. Как будто двадцать восемь лет жила с чужим человеком.
— И что он?
— Кричал, что я неблагодарная, что он меня содержал всю жизнь. Представляешь? Он меня содержал. Со своей зарплатой в пятнадцать тысяч.
— Ну, у него всегда с логикой проблемы были, — хмыкнула Валентина. — И что теперь?
— Теперь буду решать квартирный вопрос. Она на нас двоих оформлена, так что половина моя по закону.
— А он не будет возражать?
— Будет, конечно. Но мне уже всё равно. Пусть хоть до потолка прыгает.
Валентина обняла сестру.
— Молодец ты, Людка. Я всегда знала, что ты сильная. Просто слишком добрая.
— Была добрая. Теперь буду умная.
Новый год Людмила встретила в палате. Медсёстры украсили холл мишурой и поставили маленькую искусственную ёлочку. Кто-то из пациентов принёс мандарины, кто-то — конфеты. Получился почти праздник.
Валентина приехала с оливье в контейнере и шампанским, которое, конечно, нельзя было, но один глоток за здоровье — можно.
— За новую жизнь, — сказала Валентина, поднимая пластиковый стаканчик.
— За новую жизнь, — повторила Людмила.
Геннадий не приехал. Позвонил днём, сухо поздравил с наступающим и сказал, что у него тоже дела — Серёга пригласил к себе на праздник.
— Вот и славно, — ответила Людмила. — Передавай Серёге привет.
После разговора она почувствовала странное облегчение. Как будто тяжёлый рюкзак с плеч сняли — тот, который она столько лет таскала и уже перестала замечать.
В январе Людмилу выписали с кучей рекомендаций и направлением на санаторно-курортное лечение. Валентина забрала сестру к себе, отвела в маленькую комнату с диваном и сказала:
— Живи сколько надо. Володя не против, он сам предложил.
Володя, муж Валентины, был полной противоположностью Геннадия. Тихий, работящий, заботливый. Он сам готовил завтраки, сам ходил в магазин и никогда не повышал голос на жену.
— Как ты его такого нашла? — спросила однажды Людмила.
— Не искала, — улыбнулась Валентина. — Само получилось. Просто не стала терпеть первого мужа, когда он пить начал. Развелась, помыкалась пару лет одна, а потом встретила Володю на дне рождения у подруги.
— Значит, можно и после пятидесяти личную жизнь устроить?
— Можно и в шестьдесят, если захотеть. Но ты сначала здоровье поправь, а потом уже думай о чём-то ещё.
Людмила кивнула. О личной жизни она пока не думала. Думала о том, как забрать свою половину квартиры и начать всё сначала.
Геннадий, оставшись один, первые дни чувствовал себя героем. Ушла и ушла, не очень-то и хотелось. Он приглашал друзей, рассказывал, как жена его бросила в трудный момент, как он теперь один справляется.
— Мужик, ты сам виноват, — сказал ему как-то Серёга после третьей рюмки. — Я же слышал, как ты про неё говорил. Она небось тоже слышала.
— Да ладно, откуда ей было слышать?
— В больнице стены тонкие. И коридоры длинные.
Геннадий тогда отмахнулся. Но потом, когда гости разошлись и он остался один в пустой квартире, стало неуютно.
Холодильник пустой. Посуда грязная в раковине горой. Бельё несвежее. Оказалось, что бытовые мелочи, которые раньше делались сами собой, требуют времени и усилий. И никто теперь не встанет в шесть утра, чтобы приготовить ему завтрак.
Через месяц Геннадий начал звонить. Сначала Людмиле — но она не брала трубку. Потом Валентине.
— Валь, ну поговори с ней, а? Ну погорячилась баба, с кем не бывает. Давай замнём это дело, я её обратно возьму.
— Возьмёшь? — переспросила Валентина. — Ты её возьмёшь? Как вещь какую-то?
— Ну, ты поняла, что я имею в виду. Пусть домой возвращается.
— Она не хочет.
— Как не хочет? А где она жить будет? На что?
— Это уже не твоя забота, Гена. Она решение приняла.
— Какое решение? Она больная, ей нельзя решения принимать.
Валентина положила трубку, не попрощавшись.
Дочь Людмилы, Светлана, приехала из другого города через две недели после выписки матери. Высокая, деловая, в дорогом пальто. Муж у неё был предприниматель, жили они хорошо, но далеко.
— Мам, ты чего устроила? — начала она с порога. — Отец звонит, чуть не плачет, говорит, ты его бросила.
— Плачет? — удивилась Людмила. — Гена? Это интересно.
— Он говорит, что ты неадекватная стала после больницы. Что тебя лечить надо.
— А ты сама как думаешь?
Светлана замялась.
— Ну, мам, я не знаю. Вы столько лет прожили вместе. Может, помириться как-то?
— Дочь, ты знаешь, сколько денег я за эти годы в семью принесла?
— При чём тут деньги?
— При том. Я работала с восемнадцати лет без перерыва. Твой отец последние пятнадцать лет получает копейки и считает, что это нормально. Я оплачивала коммуналку, еду, твою учёбу. Я делала ремонт в квартире на свои деньги. А он сидел на диване и говорил, что ему не повезло в жизни.
— Ну, пап он такой, да, — признала Светлана. — Но это же не повод разводиться.
— А какой повод? Когда я лежала в больнице и думала, что могу умереть, он обсуждал с друзьями, как бы меня отправить куда-нибудь, чтобы не мешала. Это достаточный повод?
Светлана молчала долго.
— Мам, я не знала.
— Теперь знаешь.
К февралю квартирный вопрос сдвинулся с мёртвой точки. Геннадий сначала упирался, потом нанял юриста, потом юрист объяснил ему, что закон на стороне Людмилы и половину отдавать придётся в любом случае: квартира приобретена в браке, оформлена на обоих супругов в равных долях.
— Значит, продаём и делим, — сказал он по телефону. — Только учти, я с этой квартиры никуда не съеду.
— Хорошо, — спокойно ответила Людмила. — Тогда выкупай мою долю.
— На какие шиши?
— Это твои проблемы, Гена. Я даю тебе год на решение. Через год либо выкупаешь, либо продаём.
— Год? Где я возьму такие деньги за год?
— Поработай. Тебе полезно будет.
Людмила положила трубку и посмотрела на Валентину.
— Знаешь, что самое странное? Мне его не жалко. Совсем. Я думала, буду переживать, скучать, плакать по ночам. А мне легко. Как будто из клетки выпустили.
— Это и есть освобождение, — кивнула Валентина. — Двадцать восемь лет — срок немаленький.
К весне Людмила устроилась на лёгкую работу. Подруга Валентины держала маленькое ателье и искала приёмщицу. Сидеть целый день, принимать заказы, общаться с клиентами. Никакой физической нагрузки, никакого стресса.
— Ты как будто помолодела, — заметила Валентина.
— Потому что высыпаюсь наконец-то. Представляешь, я теперь встаю в восемь, а не в шесть. И никто не кричит с дивана, чтобы я чайник поставила.
Геннадий к тому времени тоже нашёл подработку. Сосед позвал его помогать на стройке — разгружать материалы. Работа тяжёлая, но платили неплохо. Впервые за много лет мужчина понял, что такое физический труд.
— Я скоро загнусь на этой работе, — жаловался он Серёге. — Это же каторга.
— А чего хотел? Людка твоя на двух работах трудилась, и ничего.
— Она женщина, ей положено.
Серёга только головой покачал и ничего не ответил.
Светлана приезжала к матери раз в месяц. Сначала пыталась мирить родителей, потом бросила это дело.
— Папа совсем другим стал, — рассказывала она Людмиле. — Похудел, постарел. Говорит, что без тебя пропадает.
— Пропадает без меня или без моих услуг?
— Мам, ну хватит уже. Он действительно переживает.
— Света, ты взрослая женщина. Ты правда веришь, что человек может измениться после шестидесяти лет? Он переживает, потому что некому стирать его носки. Не потому что скучает по мне.
Светлана не спорила. В глубине души она понимала, что мать права.
К следующему Новому году всё устаканилось. Людмила сняла маленькую однокомнатную квартиру недалеко от Валентины. Половину квартиры Геннадий так и не выкупил — денег не хватило, хотя работал. Решили продавать. Покупатель нашёлся быстро, деньги поделили поровну.
Геннадий переехал в комнату в коммунальной квартире. Дешевле не нашлось, да и комната была не самая плохая. Но по сравнению с двухкомнатной, в которой он прожил почти тридцать лет, это было падение.
— Как ты могла так со мной поступить? — звонил он Людмиле под Новый год. — Я же тебя любил.
— Гена, если бы ты меня любил, ты бы не обсуждал с друзьями, как от меня избавиться. Мы оба знаем правду. Давай хотя бы сейчас не будем обманывать друг друга.
— Это Валентина тебя настроила. И Светка предательница, на твою сторону встала.
— Никто меня не настраивал. Я просто впервые за много лет подумала о себе. О том, чего хочу я, а не чего хочешь ты.
— И чего же ты хочешь?
— Спокойной жизни. Без криков с дивана и без ощущения, что я домработница с правом ночёвки.
Геннадий молчал в трубке.
— С Новым годом, Гена, — сказала Людмила и нажала «отбой».
Тридцать первого декабря Людмила накрыла маленький стол в своей новой квартире. Пригласила Валентину с Володей. Светлана приехать не смогла, но прислала огромный букет и коробку конфет с доставкой.
— За тебя, Люда, — поднял бокал Володя. — За твою смелость и за то, что ты наконец стала счастливой.
— Я не знаю, счастлива я или нет, — честно ответила Людмила. — Но мне хорошо. Спокойно. Я просыпаюсь утром и не чувствую, что день начинается с обязанностей. Это дорогого стоит.
За окном салютовали. Валентина разложила по тарелкам салат, Володя открыл вторую бутылку газировки — они решили не пить в этом году.
Людмила смотрела на них, на свою маленькую уютную квартиру, на ёлочку в углу, которую она сама нарядила, и думала о том, что болезнь, едва не убившая её год назад, на самом деле спасла ей жизнь.
Странно это устроено, но иногда нужно почти всё потерять, чтобы понять, что именно было лишним.
А ещё — чтобы услышать наконец тишину. Ту самую, в которой не раздаётся: «Мила, чайник поставь».