В интернете часто гуляет мнение, что в СССР не было нормальных сладостей. Мол, пока на Западе дети жевали Wrigley's и Bubble Gum, наши давились ирисками «Кис-кис», которые вырывали пломбы с корнем.
Сторонники этой теории пусть попробуют объяснить иностранцу, что такое гематоген. Когда вы на его глазах с аппетитом начнете есть «шоколадку», а потом скажете, что она сделана из бычьей крови, вы поймете: дело тут не в дефиците. Дело в нашем особом, закаленном с детства, отношении к еде.
Истинную причину того, почему для нас стройка была не только опасным местом, но и бесплатным кондитерским отделом, а для западного человека — просто стройкой, мне объяснил... один очень чистоплотный американец.
Так что устраивайтесь поудобнее, доставайте из широких штанин что-нибудь запрещенное (шутка!), рассказ будет насыщенным.
Волею случая ко мне на дачу занесло Марка. Инженер из Калифорнии, педант до мозга костей, который приехал в Россию по обмену опытом в строительстве. Опыт он впитывал жадно, но с брезгливостью хирурга перед операцией.
День был солнечный, мы как раз латали крышу сарая. И тут я увидел ЕГО. На дороге, где рабочие недавно укладывали асфальт, лежал идеальный, застывший, блестящий на солнце кусок гудрона. Рука сама потянулась. Я отколупнул кусочек, отряхнул от пыли и, к ужасу Марка, закинул в рот.
Марк вежливо улыбнулся, присмотрелся, понюхал воздух... и его лицо приобрело цвет бетона.
— What is that? — спросил он, инстинктивно делая шаг назад.
— Жвачка! — радостно объявил я, разжевывая трофей. — Натурпродукт. Прямиком со стройки.
При слове «стройка» Марк сглотнул и посмотрел на меня как на сумасшедшего.
— Это... это асфальт? Битум? Нефть? — уточнил он дрожащим голосом.
— Ну, гудрон. Самый смак. В детстве все жевали.
Марк побледнел окончательно. Он посмотрел на черный кусок в моей руке так, словно это был не камень, а кусок радиоактивного плутония.
— Ты с ума сошел? — прошептал он. — Это же канцероген. Ты хочешь умереть молодым?
Оказывается, дело вовсе не во вкусе.
— Давай я тебе объясню, — сказал мне Марк, когда я его немного успокоил и заверил, что мое поколение жевало это тоннами и пока никто от этого не умер. — В Америке существует настоящий феномен, который ученые называют «хемофобия» — боязнь химии.
— Как это — боязнь? — удивился я, продолжая разжевывать.
— Паническая. На уровне подкорки.
История эта уходит корнями в их культуру стерильности и судебных исков.
Во-первых, западный человек веками приучался к тому, что все съедобное должно быть упаковано, сертифицировано и одобрено каким-нибудь Управлением по санитарному надзору. У них на генетическом уровне зашито: если у продукта нет состава на упаковке, его есть нельзя. Это яд.
Во-вторых, это тотальное недоверие ко всему, что не из магазина. Марк объяснил мне простую вещь, от которой у меня, выросшего на подорожнике вместо пластыря, волосы встали дыбом.
Для большинства американцев любой предмет, который не прошел 15 стадий контроля качества, — это потенциальный убийца. У них нет понятия «условно-съедобный».
Вот смотрите. Мы с вами знали: свежий, горячий гудрон — это яд. Он липкий и жидкий. Но мы, советские дети, знали секрет: нужно найти старый, застывший кусок. Сначала он твердый, как камень, и горький. Но ты его жуешь, разминаешь... и через 10 минут он становится эластичным, как настоящая резинка. И этот горьковатый, нефтяной привкус... это вкус приключения!
Для американца этот процесс звучит как инструкция по медленному самоубийству.
— В наших справочниках, — грустно сказал Марк, глядя, как я жую, — битум помечен знаком «опасно для жизни». А вы его... жевали. В детстве.
На Западе детям покупают жвачку в магазине. Стерильную, с сахаром (или без), с фруктовым вкусом, одобренную ассоциацией стоматологов. Всё остальное, что можно подобрать с земли, для них — грязь. Смерть. Суд с родителями.
А теперь посмотрите на наше детство. У нас был свой, уникальный культурный код. Мы обладали свободой, недоступной миллиарду детей на Земле.
— Ты понимаешь, — говорил Марк, который все-таки отказался пробовать, — для нас стройка — это опасная зона. Заборы, таблички «Danger!», каски.
Если американский ребенок увидит кусок гудрона, он пройдет мимо. Если советский ребенок видел гудрон, у него включался инстинкт добытчика. Глаза загорались, в кармане сам собой материализовывался камень, чтобы отколупнуть кусок.
Мы выживали за счет знаний, которые передавались от старших пацанов во дворе. Какой гудрон «правильный»? Как его разжевать, чтобы не испачкать зубы? Почему от смолы с вишневого дерева пломбы вылетают, а от гудрона — нет?
Марк сидел на лавочке, смотрел на меня как на представителя инопланетной цивилизации.
— Это невероятно, — сказал он. — Это вкусно?
— Это не про вкус, Марк. Это про свободу.
— Вы, русские, — заключил он, — либо бессмертные, либо сумасшедшие.
— Мы просто умели делать сладости из того, чего вы боитесь, — ответил я.
Марк уехал, так и не поняв, как можно жевать продукт нефтепереработки. А я теперь смотрю на наши стройки иначе.
Мы богаче, чем думаем. У нас есть память о детстве, где приключение можно было найти в обычной луже гудрона. Бесплатно. Без спроса у прораба.
В то время как их дети жевали стерильный «Орбит», мы познавали мир на вкус. И что-то мне подсказывает, что наши зубы, выдержавшие гудрон, гораздо крепче.
А пока вы ждёте новую статью, вот пара лучших материалов, которые уже собрали множество комментариев: