Наследство, открывшее правду.
Елена стояла в кабинете нотариуса и не верила своим ушам. Пожилая женщина в строгом костюме зачитывала завещание отца монотонным голосом, словно речь шла о покупке хлеба, а не о судьбе целой семьи.
— Квартира по адресу улица Лермонтова, дом тридцать два, квартира сорок пять, завещается Ирине Владимировне Соколовой. Банковский вклад в размере двух миллионов рублей делится поровну между...
— Стойте, — перебила Елена, чувствуя, как внутри всё закипает. — Какая ещё Соколова? Кто это вообще такая?
Нотариус посмотрела на неё поверх очков:
— Наследница по завещанию. Ваш отец оставил ей квартиру и часть сбережений.
— Это невозможно! Отец не мог завещать нашу квартиру какой-то посторонней женщине!
— Эта квартира была оформлена лично на вашего отца, куплена им до брака с вашей матерью. Он имел полное право распорядиться ею по своему усмотрению.
Елена вцепилась в край стола. В голове всё перевернулось. Та самая квартира, где отец якобы держал свою мастерскую, где он пропадал по вечерам и выходным, куда её никогда не пускал. Квартира, о которой она знала, но никогда не задумывалась. А теперь выясняется, что он завещал её чужой женщине.
— Я хочу увидеть эту Соколову, — твёрдо сказала Елена.
— Она будет на следующей неделе для оформления документов.
Елена вышла из нотариальной конторы, и январский ветер ударил в лицо. Отец умер неделю назад от инфаркта, внезапно и быстро. Она не успела с ним попрощаться, не успела задать вопросы. А теперь он оставил ей загадку, которая не давала покоя.
Дома мать сидела на кухне с пустой чашкой перед собой и смотрела в окно. Узнав о завещании, она лишь кивнула:
— Я знала, что у него там что-то есть. Всегда знала. Но молчала.
— Мама, ты о чём? Какая женщина? Отец изменял тебе?
— Не знаю, Лена. Он никогда не говорил. Просто уезжал в ту квартиру, пропадал там. Говорил, что работает, что у него мастерская. Я не лезла.
— Как не лезла? Тридцать лет замужем, а ты не интересовалась?
Мать посмотрела на неё усталыми глазами:
— Интересовалась. Но он молчал. А я боялась потерять его совсем. Думала, лучше так, чем никак.
Елена не могла понять. Как можно жить всю жизнь с человеком и не знать, чем он занимается половину времени? Но мать была из того поколения, которое терпело, молчало и не задавало лишних вопросов.
Через неделю Елена пришла к нотариусу снова. В кабинете уже сидела женщина лет сорока, худая, с тёмными волосами, собранными в хвост. Она встала, когда Елена вошла, и протянула руку:
— Здравствуйте. Я Ирина.
Елена не подала руки, оценивающе оглядела незнакомку. В чертах её лица было что-то смутно знакомое — разрез глаз, форма подбородка.
— Вы любовница моего отца?
Ирина вздрогнула, руки её дрогнули:
— Нет. Я не любовница.
— Тогда кто? Почему он оставил вам квартиру?
Ирина опустила глаза, сжала руки в замок:
— Потому что я его дочь.
Настенные часы отсчитывали секунды. Елена смотрела на женщину и пыталась осмыслить услышанное. Слова доходили медленно, словно через толщу воды.
— Что вы несёте? Какая дочь?
— Ваш отец был женат на моей матери. До вас. У них родилась я. Потом они развелись, и он женился на вашей маме. Но он не бросил нас. Содержал, помогал. Купил квартиру, где мы жили с мамой. Приезжал к нам, проводил время. Для вас это была мастерская, а для нас — дом, куда приходил папа.
Елена опустилась на стул. Ноги перестали держать. Это было слишком. Слишком невероятно, слишком страшно.
— Вы лжёте. Зачем вам эта квартира, вы придумали эту историю!
— У меня есть свидетельство о рождении, — спокойно сказала Ирина и достала из сумки папку с документами. — Там указан ваш отец. У меня есть фотографии, письма, всё что угодно. Я не претендую на большее, мне просто нужна эта квартира. Там прошла моя жизнь.
Она раскрыла папку, и Елена увидела старые фотографии. Отец, молодой, улыбающийся, держит на руках девочку лет пяти. Другая фотография — отец с той же девочкой постарше в парке аттракционов. Ещё одна — отец помогает девочке-подростку с уроками. На всех фотографиях он выглядел счастливым.
Елена схватила сумку и выбежала из кабинета. На улице её замутило. Она остановилась у стены, пытаясь отдышаться. Значит, всю жизнь у неё была сестра. Сводная сестра, о которой она не знала. А отец жил двойной жизнью, метался между двумя семьями, врал всем и каждому.
Вечером она сидела дома и перебирала старые фотографии отца. Рассматривала его лицо, искала в нём ложь, предательство. Но видела только знакомые черты, добрую улыбку, руки, которые учили её кататься на велосипеде. На одной фотографии они вместе на даче, ей лет семь, он показывает, как забивать гвозди. На другой — он ведёт её в первый класс, она в белом фартуке, он в костюме. Обычные семейные фотографии. Обычная жизнь. Обычная ложь.
Несколько дней Елена не могла успокоиться. Злость сменялась недоумением, недоумение — болью. Она металась по квартире, не находя себе места. Мать замкнулась в себе, почти не выходила из комнаты. Они существовали в одном пространстве, но каждая была наедине со своим горем.
Наконец Елена решила проверить слова Ирины. Наняла частного детектива, дала ему все данные. Тот взялся за дело и через неделю принёс отчёт. Всё совпадало. Отец действительно был женат на матери Ирины, разведён с ней, но продолжал поддерживать связь. Покупал квартиру на своё имя, оплачивал коммунальные услуги, переводил деньги. Жил в двух мирах одновременно.
Детектив нашёл также свидетелей — соседей по той квартире, которые видели отца, знали его как главу семьи. Один пожилой мужчина даже сказал, что считал его хорошим человеком, заботливым отцом. «Всегда здоровался, помогал с тяжёлыми сумками. Девочку свою любил, это было видно».
Елена прочитала отчёт и расплакалась. Не от злости, а от боли. Её отец, которого она любила и уважала, оказался лжецом. Он обманывал её, мать, всех вокруг. Жил двойной жизнью, будто играл в спектакле, где у него две роли одновременно.
Она открыла шкаф отца, который мать так и не решилась разобрать. Рубашки всё ещё пахли его одеколоном. Елена перебирала вещи и наткнулась на старую коробку из-под обуви на верхней полке. Внутри были детские рисунки — неумелые, цветными карандашами. «Папе от Иры», «Мой папа самый лучший», «Папа, я тебя люблю». Десятки рисунков, аккуратно сложенных, хранимых годами.
Елена села на пол прямо там, в прихожей, держа в руках эти рисунки. Отец хранил их. Прятал от неё и от матери, но хранил. Значит, это было для него важно. Обе дочери были важны.
Когда первая волна горя схлынула, пришло понимание. Отец не был чудовищем. Он был человеком, который попал в ловушку собственной жизни. Развёлся, но не смог отказаться от дочери. Женился снова, завёл новую семью, но первая дочь осталась в его сердце. И он пытался — как умел, как получалось — быть отцом для обеих. Пусть неправильно, пусть нечестно, но он не бросил ни ту, ни другую.
Елена встретилась с Ириной ещё раз. На этот раз они сидели в маленькой кофейне недалеко от метро, пили капучино. Ирина рассказывала о своём детстве, о том, как отец приезжал по субботам, играл с ней, учил читать.
— Он всегда приносил мне книги, — говорила Ирина, и голос её был мягким, тёплым. — Сказки, энциклопедии, всё подряд. Говорил, что образование — это то, что никто не отнимет. Водил меня в музеи, в библиотеку. Когда мама заболела раком, он каждый день приезжал после работы. Сидел с ней, возил на процедуры. Я знала, что у него другая семья, но он никогда не давал мне почувствовать себя лишней.
— Он любил вас?
— Да. Очень. Маму тоже. Но мама умерла пять лет назад, и я осталась одна. Он приезжал чаще, помогал больше. Однажды сказал, что боится умереть и оставить меня без ничего. Поэтому составил завещание.
— А почему он не рассказал мне? Почему скрывал?
Ирина пожала плечами:
— Наверное, боялся. Боялся, что вы его осудите. Что ваша мама не простит. Что всё разрушится. Он не был смелым человеком. Не смог выбрать одну семью, пытался быть для всех. И в итоге так запутался, что выхода уже не было.
— Ты злишься на него?
— Нет. Я благодарна. Он мог просто исчезнуть после развода, многие так делают. Но он остался. Я выросла с отцом, пусть и не так, как хотелось бы. Это уже много.
Елена смотрела на Ирину и видела в ней себя. Ту же форму глаз, те же жесты. Они были дочерьми одного человека, и это связывало их крепче, чем хотелось признавать.
Она вернулась домой и рассказала матери всё. Та слушала молча, лицо было каменным. Потом сказала:
— Я догадывалась. Всегда догадывалась. Но надеялась, что ошибаюсь. Что это просто друзья. Коллеги. Кто угодно, только не другая семья. Когда он уезжал, я иногда шла следом. Видела, как он входит в подъезд, поднимается на второй этаж. Стояла на улице и смотрела на окна. Один раз видела девочку — она выглянула, помахала ему. Я развернулась и ушла. Больше никогда не следила.
— Мама, почему ты молчала?
— Потому что любила его. Потому что боялась остаться одна. Потому что была слабой. Называй как хочешь. Но я сделала выбор — жить с этим знанием и не говорить. Потому что альтернатива была хуже.
Елена обняла мать. Обе плакали, обе чувствовали себя преданными. Но теперь, когда прошло время, Елена начинала понимать: её отец не был злодеем. Он был просто человеком, который наделал ошибок и пытался их исправить, как умел. Неправильно, нечестно, но с любовью.
После долгих раздумий Елена решила не оспаривать завещание. Квартира досталась Ирине. Та продала её и переехала в другой город, подальше от воспоминаний. Они изредка переписываются — короткие сообщения на праздники, вопросы о здоровье. Встречаться не торопятся. Слишком больно, слишком сложно.
Иногда Елена достаёт коробку с детскими рисунками Ирины. Смотрит на неумелые каракули, на слова «Папа, я тебя люблю». И понимает: отец любил их обеих. По-своему, неправильно, разрываясь между двумя жизнями. Но любил. И это не оправдание. Это просто факт, с которым теперь придётся жить.
Отец унёс свои тайны в могилу, но оставил после себя двух дочерей. Одна узнала о существовании другой слишком поздно. Другая всю жизнь знала, что она — тайна. И обе теперь несут этот груз, пытаясь понять человека, который так и не научился делать правильный выбор. Или, может быть, просто не хотел выбирать, надеясь, что как-то обойдётся.
Не обошлось.